В одном граде северном живал-бывал Митрофан. Малый прилежный, но немного к разотождествлению склонный. Подвизался он писарем в офисе одном. Рук не мозолил, проекты сочинял и к воплощению их близил. Корпорация та, как сейчас говорят, была серьёзная. Пункты все и параграфы блюла. Стало быть у Митрофана и договор был трудовой, и должностная инструкция, и правила внутреннего трудового распорядка. Умишка вот только был ограниченный немного и однобокий, и всё только в творческую сторону без практического житейского кумекания. Насели однажды на Митрофана сотрудники его, потеряли, мол, бумагу одну. “Твоя была обязанность бумагу эту до стола начальственного донести” - говорят. Главной в надзоре за этим всем хозяйством юрисконсульт была. Дама видная, красавица, немногословна, с острым аналитическим умом. За глаза к ней имя приклеили - “Кассава”. Зовёт Митрофана. “Садись, дурень, пиши, как бумагу посеял”, говорит. Смотрит глазами цвета аляскинского ледника сквозь плотно-толстые стёкла очков. Митрофан обмяк под строгостью кассавиной и излил инфантильно на бумагу душу. Даже ещё и прибавил к тому что было то, чего и не было вовсе. Отпыхтел, отдал листочек, который Кассава ласково в папку фиолетовую спрятала. “Теперь ты мой, червяк”, подумалось ей. Через два дня приказ издали по предприятию. Наказали Митрофана. Возмутился Митрофан, в Суд обжалует. Сам, один, без юристов наёмных. Кассава на процессе текст приказа того спорного зачитывает. Всё почти совпадает с откровениями митрофановскими. Одно возражение было у Митрофана, но, впрочем, не совсем дурнем он был, что в его обязанностях не было того, за что его наказали. Ушла Их Честь и, вернувшись, обелила Митрофана. На волосок тот был от провала гадского. Мораль же тут такова, никогда не спеши читатель объяснения давать, особенно на письме. Помни о Конституции. Даёт она право молчать. Пожалуй лучшее право во Вселенной.