С потолка мерно капала вода. От стен веяло вековой сыростью, и тусклый лучик солнца вскользь заглядывал в помещение, расчерчивая пол отражением тюремной решетки. Он сидел, привалившись спиной к стене, слепо глядел перед собой и жевал иссохшие до крови губы.
Не было никаких звуков, помимо звона капель и шелеста его тихого дыхания, так что казалось, будто ничего и не существовало вовсе. А он сидел вовсе не в сырой грязной тюремной камере, а в небытии, на полпути к забвению.
Впрочем, забвение и без того наступало на пятки. Он едва ли помнил, сколько сидел здесь, и тем более не смог бы вспомнить, за что. Торчащий шипами позвоночник упирался в шершавые камни стен, скрюченные тонкие пальцы едва шевелились, отбивая стук его сердца. Отросшие, спутанные и грязные волосы падали на лицо и закрывали обзор, но здесь давно уже не на что было смотреть.
По ту сторону решетки, в длинном коридоре, висели несколько коптящих факелов, едва выхватывающих лица проходящих мимо людей. Хотя кто-то проходил здесь нечасто, но тогда он и еще несколько несчастных позабывших собственное имя пленников приникали к решеткам, жадно вглядываясь в человеческие лица. Сами они давно уже не были людьми, лишь истлевшими призраками в разлагающихся бренных телах.
Он не знал, сколько точно здесь было таких как он. Он едва ли умел считать, а если и умел когда-то – давно разучился. Они не говорили друг с другом, отводили друг от друга полные презрения взгляды, и каждый из них думал, что лучше всех остальных.
Сейчас, даже если бы возникла подобная необходимость, из его глотки и вырвалось бы и звука. Язык давно истончился и прилип к небу, а губы покрылись гнойными язвами и намертво слиплись. Сейчас он не умел даже думать, лишь глядел в пустоту перед собой; и мерно капала, разрывая гулкий стук едва живого сердца, вода с потолка.
Их кормили раз в день или реже, он давно сбился со счета и перестал различать сменяющие друг друга темный день и еще более темную ночь. Помнил лишь светлое лицо охранника, в глазах которого все еще плескалась ядовитая жалость. Иногда ему снилось, как этот мальчишка ведет его на казнь, и на мгновение становилось легче дышать.
Их не убивали лишь потому, что они были никому не нужны. Их бросили и забыли, как вещи, и они стали ими, неразумными воплощениями, из-за чьей-то фатальной ошибки еще не разучившимися дышать.
Яркое солнце проникало в темную тюремную камеру, и тень от решетки накрывала его с головой. Решетка была по обе стороны и впереди, и он сам едва ли был чем-то другим.
Мерно капала с потолка вода, отбивая ритм упрямого, не желающего замолкать сердца. Но кроме него уже не было ничего, что могло постучать в ответ.
