…Штабс-капитан Ярыжкин, – щелкнув каблуками, в ответ представился приземистый широкий в кости офицер. Он смотрел на поручика с тревогой, словно ожидая от него какой-то пакости.
Поручик подождал, но штабс-капитан тяжело молчал, и он снова принялся за чай.
– Осмелюсь спросить, у вас чай с лимоном? – присев напротив, спросил штабс-капитан.
– С лимоном подали.
– И горячий?
– Горячий.
– Так-так, а командир нашего полка вас не ждет?
– Вот уж не думаю, что, будучи проездом, я должен командиру местного полка визит наносить.
– Откуда и куда, позвольте узнать, едете?
Поручик разозлился, хотел нагрубить назойливому офицеру, но у того на лице была нарисована такая мука, что поручику и совестно стало, и невольно захотелось помочь этому служаке.
– Еду с Кавказа из действующей армии в Санкт-Петербург в медико-хирургическую академию на лечение, только не прямо, а через Владимир, Ундол, Покров и Москву. Здесь же оказии дожидаюсь, пообещали, что пойдет какой-то обоз до почтовой станции, вот и я с ним.
– Тогда ладно, – с облегчением вздохнул штабс-капитан и снял фуражку, волосы на его голове были густые с изрядной уже сединой, – тогда ничего. Езжайте на здоровье. А то я подумал, что вы к нам на место ротного. Человек! – гаркнул он уже грубым и резким голосом, – чаю принеси! С лимоном!
Поручик пил чай, штабс-капитан еще повздыхал и начал жаловаться:
– Вот вы на час-другой к нам заехали, а мне волнение. Шепнули, что поручик кавказский с орденами в городе появился, ходит, палкой стучит – я и в беспокойстве. Вакансия ротного у нас открывается. Я в резерве который год первый по старшинству.
– Что же вы тревожитесь, раз первый по старшинству?
– Так-то оно так, но за семь лет лишь третья вакансия. Первый раз с Кавказа боевого офицера на место ротного прислали, второй раз – подпоручик из гвардии с переводом тут как тут. А я все в очереди первый. Ну а если и в третий не повезет, командир батальона сказал, что все, мне в отставку, и дадут капитана только по увольнению. А у меня четверо детей, жена болеет. Нельзя мне в отставку. Ротным надо послужить сколько можно, детей на ноги поставить.
Поручик еще раз внимательно посмотрел на штабс-капитана. Лицо в морщинах, глаза – и не плачет, а все одно во влаге. "Да ведь он старше меня лет на десять! – неожиданно подумал он, – ну на пятнадцать, не больше. Неужели и я таким буду? Десять лет в штабс-капитанах и места ротного, капитанского чина, как манны небесной ждать?!"
– Ни протекции, ни родства какого, ни фамилии громкой, ничего нет, – жаловался штабс-капитан, – все сам, с юнкеров, вот этими руками. И чего достиг? Что трудами великими добился, потом и кровью, другие с пеленок даром получают.
Поручик глянул в окно. Возница обещал подъехать, но когда это будет? Или взять, да и пойти к командиру полка с визитом? Вдруг предложит вакансию ротного в обход очереди, скажет: есть у меня штабс-капитан на это место, да стар и туповат, вот тогда этого штабс-капитана удар хватит! Он снова вслушался в его речь.
– Не ценят сосунки, что им родители в руки вложили. Когда в Сибирском линейном батальоне служить начинал, был у нас солдат. Федя Достоевский. Солдат не простой, Главное инженерное училище закончил. По выпуску сразу подпоручик и не где-нибудь, а в Санкт-Петербурге, год прошел, и уже поручик, и все недоволен был. Службу правил кое-как, больше книжки читал и не по военной науке, а ерунду всякую. В философию ударился, друзья такие же, крамола, бунт задумали, переворот! Повесить его хотели, вздернуть на веревке, чтоб другим философствовать неповадно было, но милостив государь – простил. Сначала каторга, потом в солдаты. Потянул солдатскую лямку этот поручик, тоскливо ему стало и, что удумал, стал от отчаяния стихи писать и отправлять государю. Не почтой, а через знакомых, старых товарищей, которые в Петербурге остались, чтобы точно дошло, не затерялось. Какое событие при дворе – сразу стих царю, на смерть, на рождение, на юбилей. Милостив-милостив государь. Унтер-офицера ему дали – это после поручика-то! А далее с виршами своими и до прапорщика дослужился. Снова в люди вышел. Только он-то прапорщик в Семипалатинске, а товарищи его по инженерному училищу, которые не философствовали, а честно служили, все капитаны, а то и подполковники в столице. Без всяких стихов!
Посмотрел я на это и тоже стихи писать решил попробовать. Неужто штабс-капитан не сможет то, что солдату под силу?! Поначалу туго шло, а потом наловчился, по дюжине в неделю стихотворений писал и командиру дивизии со служебной почтой отправлял. Так вернул их генерал нашему полковнику, да еще спросил: что он у вас все время пьян, что ли? Надо прямо государю отправлять, да боязно и не с кем. А на почту как отдашь, если подписано не тетеньке или дяденьке в деревеньку, а государю в Санкт-Петербург?! Начальство перепугается! Письмо затеряют, а меня живьем съедят. Так и уволюсь, видимо, штабс-капитаном.
Поручик испугался, что Ярыжкин начнет читать свои стихи. Тот как раз полез в карман.
– Прозой изъясняться не пробовали? – Остановил он его руку. – Оно вроде, как и проще. Ее можно и не государю, а в какой журнал отправить. В газету. Благонамеренную. В "Северную пчелу" или в "Сын отечества". Тогда и начальству вашему спокойней, да еще, Бог даст, прославитесь и денег заработаете.
– Пробовал, – задумчиво кивнул штабс-капитан, – прозой, конечно, изъясняться проще. Одно плохо, выдумывать чего не было, не умею. Берешь и пишешь все как оно есть, что сам видишь, а перечитаешь – крамола получилась. Вроде, как такого и быть не может! Перечитаешь, оглянешься и порвешь от греха подальше. Лучше стихи. На рождение, смерть, юбилей какой. Вот я вам сейчас для примера... – снова полез в карман штабс-капитан.
– А и верно! – хлопнул рукой по колену раненой ноги поручик и чуть не взвыл от боли, – милостивый государь, отправьте в Петербург! Отправьте, отправьте! Никому здесь не читайте, советов не слушайте. Из другого города или с надежным человеком. Главное, чтобы в них крамолы не было. На юбилей какой оду сочините. Дескать, от радости мыслью воспарили. Тогда в солдаты за вирши не разжалуют, а польза может выйти.
Штабс-капитан достал руку из кармана, потер затылок, снова вздохнул.
– Отправить можно, а как оно повернется? У нас один поручик в отставку штабс-капитаном вышел, пришел за местом с рекомендацией. Не куда-нибудь, на железную дорогу. Сам видный – усищи до плеч, грудь колесом. Назначили его начальником станции. Дело новое, да нехитрое. Ходи себе по платформе, крути усы. Встречай и провожай сухопутные пароходы. Дамам улыбайся. Так решил отличиться. Поезд с императором ждали. И все ему хотелось, чтобы отметили его. Еще одну медаль дали. Вокзал подновили, гимназистов на платформе собрали, приветствие отрепетировали так, что охрипли все. Сам впереди, грудь в орденах. Всех репетициями загонял, а накануне встречи императорского поезда смотрит, а рельсы-то ржавые! Дорога в гору, ход упадет, выглянет его императорское величество в окошко, увидит ржу на рельсах и быть беде! Рассердится, ногой топнет, спросит, кто здесь начальник?! Подать сюда!!
Так он их покрасил. Белой краской. Не пожалел! Да густо! Поезд-то на краске и забуксовал. У паровоза колеса крутятся, дым из трубы, пар по бокам "пух-пух", а все одно, на месте стоит.
Свита из вагонов выскочила, сплошь гвардейцы, хорошо песок в пожарном ящике лежал, как и положено, кто лопатой, кто руками, под колеса кидали, а штабс-капитана нашего, как только не лаяли прилюдно.
– Государь-то вышел?
– Занавеску кто-то отодвинул, глянул, сморщился, да и задернул. А уж государь, не государь... Что обидно, краску ту на свои деньги купил, не казенные.
Штабс-капитан задумался, побарабанил пальцами по столу, недовольно глянул в сторону кухни.
– Чугунка эта, вам скажу, недоброе дело! Ездят по ней туда-сюда, а зачем? Добрый человек, если при деле, ему ездить времени нет. По казенной надобности можно и на почтовых. Так что зря все это, отменить надо, не то потом смута будет. Все на англичанина равняемся. А у того известно, одна мысль, спит и видит, как русскому нагадить.
Поручик кивал, словно соглашаясь, сам, то и дело, поглядывал в окно, а штабс-капитан все же достал из кармана мятую тетрадку, подержал ее в руке, качнул, словно взвесил, вздохнул и спрятал в карман.
– Пусть уж полежат мои стихи. Ну его!.. Из другого города отправишь, здесь узнают, что письмо государю отправил, да кружным путем, точно решат, в нем поганое что-то. Или, может, возьмете? В Санкт-Петербурге будете, не откажите, занесите во дворец стихи от верного служаки, в руки кому из свиты отдать не получится, так хоть на штык их часовому. А главное, если выйдет, государю лично передайте, чтобы знал, есть ему верные люди, и чем дальше от столиц этих, тем их больше!
Здесь штабс-капитану принесли чай. И желтый кружок лимона плавал наверху, и чаинки кружились в стакане, но он долго и придирчиво смотрел чай на свет.
– Вот чай вам, вижу, хороший принесли, а мне помои. Выплеснуть бы его половому в морду. Не везет в жизни.
Штабс-капитан оглянулся, никого не было, кроме них, в комнате, но он все равно придвинулся ближе, наклонился и зашептал:
– Государь милостив, все он знает, только у него руки связаны, все понимает, а сделать ничего не может. Донесут ему, что в деревеньке какой бардак и порядка нет, сразу кулаком по столу, указ, и губернатор, и вице-губернатор летят в ту деревеньку порядок наводить. И мосты там сразу появятся, и дороги, колодец выроют, фельдшера пришлют. В одной деревеньке порядок только и наведет, а больше-то ему никак! Не дадут-с! Кто же из свиты позволит, чтобы государь для народа, для верных служак, а не для них хороший был. Вот император Павел в свое время порядок навести попытался, отменил безобразие, когда знать своих отпрысков с пеленок в гвардию записывала. Его нянька с игрушкой несет, малец ртом пузыри пускает, титьку у кормилицы сосет, а ты ему козыряй – мимо сержанта, а то и прапорщика гвардии несут. Ему восемнадцать, ни дня в строю не провел, а уже подпоручик гвардии, все у его ног. Приказал император, чтобы все эти детки вельмож титьку у кормилицы бросили, на службу явились и несли ее, как положено, вот и убили его. Не враги какие убили, а те, кто вокруг был, самое ближнее окружение. От злобы, что на права их особые посягнул. Гвардейцы и убили, командиры их, мне о том верные люди сказывали. А нам объявили, что апоплексический удар государя хватил. Удар... канделябром в темя!
– Павел? – переспросил поручик, – не знаю, слышал, что он только муштровал на прусский манер и полки в Сибирь ссылал.
– Врут! – убежденно возразил штабс-капитан, – а если и сослал полк, то что ж с того? Нас и не ссылал никто, а все одно в Семипалатинске сидели. Чем он плох был? Строевые приемы четко исполнять требовал? Форму в порядке держать? Так-то первое военное дело. И парики завел не просто так, а со смыслом, муторно, конечно, одной муки сколько уходило, зато в строю сегодня бардак, кто рыжий, кто сивый, а тогда в париках стояли, единообразно. И справедлив! Сказывали подпоручик на дежурстве форму нарушил, государь ему: "На гауптвахту!", а офицер ему: "Сначала с дежурства снимите!" И император Павел в ответ: "Здравствуйте, поручик!" Вот так! Одно слово меткое и правильное, и ты в следующем чине!
Убили нашего Павла, и не стало порядка. Форму чуть ли не каждый год меняют, шить не успеваешь. Видимо жиды-портные придумали её менять, а ты, знай, плати.
В старой гвардии отпрыски знати не помещаются, молодую гвардию выдумали, только чтобы деток своих пристроить, путь им наверх открыть до полковников и генералов, а тут сиди и гадай, достанется место ротного или займет какой хлыщ гвардейский, прапорщик сопливый, а ты так и уйдешь в отставку штабс-капитаном...
– Кто оказию на почтовую станцию ждет? – сунулось в дверь усатое красное лицо возчика.
Поручик вскочил, как вскакивал разве, когда раненая нога здоровой была.
– Господин штабс-капитан! Желаю, чтобы вакансия ротного в вашем полку досталась человеку заслуженному, достойному, на себе почувствовавшему все тяготы службы, несомненно, старанием и безупречной службой добившегося этого почетного места...
"Только бы про стихи свои не вспомнил, – произнося эту прочувствованную речь, думал поручик".
Штабс-капитан расцвел, морщины на лице разгладились, и вот уже слеза прокатилась по одной из них.
– Имею честь кланяться!
– Желаю быть здоровым!
Штабс-капитан поднялся, решив, видимо, обняться со столь высоко оценившим его проезжим офицером, но тот, несмотря на хромоту, пулей выскочил за дверь и запрыгнул в повозку.
– Погоняй, погоняй, – торопил он возницу.
Из повести Андрея Макарова «Дорога на Моздок»
http://artofwar.ru/m/makarow_a_w/text_0990-1.shtml