Именные часы
Недавно на разборе был беспрецедентный случай с Ковалевым. Он как-то полетел в Москву, а Домодедово закрылось. Он хотел сесть во Внуково, но там тоже погодка была уже на пределе, и диспетчер порекомендовал ему уйти в Калинин, на военный аэродром.
Валере бы сесть во Внуково, да и все, но раз диспетчер рекомендует, а в Калинине погода хорошая… Короче, ушли они в Калинин, а там же военные, никто Ковалева не ждал: ни связи, ни радиосредств, ни огней на полосе… Красная армия отдыхает. А топливо на пределе.
Хорошо, у Валерия Ивановича штурман толковый: быстро пересчитал все, привязался к шереметьевскому РСБН, настроил НВУ и вывел машину ориентировочно на центр ВПП в Калинине. Стали строить маневр, давай кричать в эфир; докричались, им ответили, развели дебаты, а надо ж садиться: топлива на 20 минут.
Короче, строили маневр без радиосредств, одновременно прикидывая возможность сесть в сумерках на вынужденную в поле. Как потом рассказывал Валера, у него от напряжения схватило живот, чуть не обгадился. Смех смехом, а решался вопрос о жизни и смерти; и полторы сотни душ за спиной…
Кое-как красноармейцы включили средства, благо, штурман завел машину подальше да пониже; вышли в створ. Увидели, наконец, полосу и сели, буквально на соплях, матеря в эфир товарища полковника, который все не разрешал посадку, пока не увидел самолет, повисший над ближним приводом.
Дело раскрутили, полетели звезды, к папахам по пришивали уши, а Валеру, как водится, сперва потаскали, постращали, а потом вроде как вышел приказ о поощрении.
Скоро сказка сказывается… Прошло лето, Валера уже успел схлопотать ни за что выговор, весь в обиде, что, мол, как несправедливо наказать, так моментально, а как наградить…
Выговор он получил буквально «за горло». Стоял он на Львов, а тут вдруг понадобился экипаж на Тбилиси. Туда мало кто провезен; вот и резервный экипаж, не имея провозки, отказался лететь. Валерий Иванович провезен везде, но на указание дежурного командира изменить задание и лететь на Тбилиси, резонно возмутился. Дежурил командир не его, а другой эскадрильи, а изменить задание может лишь тот, кто его подписал: командир летного отряда или вышестоящий начальник. Пока искали начальника, Ковалев, ругаясь с дежурным командиром, подписал решение на вылет и ушел готовиться по расписанию на Львов. Тем временем подоспело указание старшего начальника отправить Ковалева на Тбилиси, а задание, мол, изменим потом …
Не так-то просто взять и мигом перенастроиться с Львова на Тбилиси, как будто экипаж – бездушный винтик. В спешке и запарке можно наделать ошибок: не тот сборник в БАИ захватить, допустим, или еще что, – а обвинят ведь тебя, а не кого другого.
Ковалев лететь на Тбилиси с неизмененным заданием отказался, и тогда его вообще отстранили от полета, а рейс его на Львов пришлось выполнить резервному экипажу.
Отцы-командиры ругались тогда в кабинете у Медведева, уточняя права дежурного командира, я сам слышал в открытую дверь, но лейтмотивом разговора было все-таки то, что рядовой – и отказался, да еще и носом тыкал начальника в закон!
Короче, нашли формальную зацепку и для науки выпороли.
И тут этот разбор. И Медведев, после того выговора, торжественно собирается вручить Ковалеву за посадку в Калинине именные часы: мол, я казню, я и милую.
А Ковалев встал и на всю катушку оттянул наше начальство вдоль и поперек, сверху донизу. А потом всенародно отказался от ценного подарка. И Медведев так и остался с протянутой рукой…
В общем-то, эта демонстрация хорошо чесанула по нашему бюрократическому подходу к людям.
Я бы вряд ли решился на такое. Правда, я сам не присутствовал, передаю со слов коллег. Но – силен Ковалев. Он прекрасный пилот, мужик горластый, скандальный, но способен на поступок.
Жена в кабине
Слетали во Львов. Я выпросил этот рейс, чтобы увезти из Трускавца семью. Все было хорошо, заходили на посадку, пробивая слоистую облачность, моросил дождик. Диспетчер наблюдал грозовую засветку в 50 км от аэродрома; мы по своему рентгеновскому аппарату ничего не видели. Заходил Леша; уже видна была полоса, где-то с трех километров, как вдруг ударил ливень, пришлось включить дворники на полную и помогать Леше, потому что ветер резко изменился и нас потащило вправо. Но светлый прямоугольник полосы я видел и, несмотря на сдвиг ветра, лишь помогал Леше выдерживать курс. Трепало сильно, но старт ни о чем не предупреждал.
Метров с двадцати, уже перед самым торцом, дождь хлынул такой, что дворники не справлялись; полоса лишь угадывалась впереди. Я взял штурвал покрепче и приготовился сажать вслепую, т.е. по отсчету радиовысотомера, предварительно уменьшив вдвое вертикальную скорость.
От торца нас поддуло, и пришлось с 86 уменьшить режим до 80; скорость плясала у 290. Потом потащило вправо. Двойное движение: прикрыться креном, выровнять и прижать к полосе; нас все тащило, но я смутно различал лишь, что сядем чуть правее оси, и успел ухом уловить высоту три метра. Малый газ и… добрать бы чуть, но ведь утащит еще правее… Задержал штурвал, зная, что вертикальная уже небольшая: пусть скорее падает машина.
Мы упали метрах в десяти правее оси, покатились по воде, реверс… и выскочили на сухую полосу; дождь как обрезало. Перегрузка 1,5. Ну что: рабочая посадка. Лучше сработать не смогли – да и кто бы сработал лучше в так резко, внезапно осложнившейся ситуации. Мелькнула было мысль уйти на второй круг, но показаний, в общем, не было: положение машины до торца было посадочным, а что дождь – так я пилот первого класса. Вот и сел – грубо, но надежно. Может, именно вот так, «плотно» и рекомендует садиться в таких условиях Дэвис?
Обратно вез Надю с Оксаной. Ребенок лежал с температурой на свободном переднем ряду кресел и дремал, а Надю я затащил в кабину, она с интересом прислушивалась и приглядывалась, тихая как мышь. Летели на 124-й; в Уфе заходил в идеальных условиях, частил с режимом, точно выдерживая скорость: был небольшой попутник. Хотелось же показать супруге свое мастерство; старался.
Попутник попутал Филаретыча, или еще что, но на метре, когда уже был поставлен малый газ и я собрался притереть машину, он вдруг без команды потянул на себя рукоятку интерцепторов. Я с сожалением, подхватывая штурвалом, успел сказать ему: «Зачем ты это делаешь?» – и мы грохнулись с перегрузкой 1,4. Ему, видите ли, показалось, что мы уже сели, а команды «Реверс», одновременно означающей и «Интерцепторы выпустить», все не было. Или же он побоялся, что с попутным ветром перелетим?
Короче, испортил посадку. Ошибку он понял и молча стал переживать. А мое воспитание ограничилось тем, что через день я выпилил из пластмассы, расчертил и подарил ему «вечную» палетку для записи времени пролета поворотных пунктов.
Дома заходили в болтанку. Леша упирался за рогами, а в это время на исполнительном пыжился перед взлетом тяжелый Ил-76. Оборачивалось так, что мы сядем впритирку, лишь только он взлетит. После того как в Ташкенте спутной струей на взлете перевернуло Як-40, нам ввели двухминутный интервал между взлетом и посадкой, но в данном случае, по-моему, двух минут не набиралось. Просто мы готовились, что нас потреплет. И верно: с сорока метров нас начало корчить; в это время Ил-76 уже выполнял первый разворот. Пришлось мне помочь Леше, но над торцом все успокоилось, и он вполне мастерски посадил машину.
А струя все-таки весьма чувствительна, особенно в штиль, и будь на нашем месте Як-40 или Ан-24, я бы им не позавидовал. Шутки тут плохи.
Мы как-то, взлетев из Благовещенска и взяв курс на Средне-Белую, в наборе разошлись со встречным однотипным по высоте, но в облаках влетели в его струю, так весьма неприятно, весьма.
Может, после той неудачной посадки Надя стала весьма скептически относиться к моему владению ремеслом и успокоилась, лишь только когда я ушел на землю.
А – не возите жен в кабине.