Это произошло летом, в нашу часть совсем недавно привезли молодых новобранцев, неопытных, зеленых, некоторые даже не умели маршировать, хотя помню моего сослуживца, который после целых сорока дней службы, проходя курс молодого бойца все еще не умел ходить в ногу со всеми. Молодые солдаты, а впрочем их еще нельзя было так называть, это были курсанты или армейским языком - ''запахи'', были одеты в новую армейскую форму: китель с завернутыми до локтя рукавами, штаны, ремень, кепка, и что-то новое для нас- "берцы", вместо кирзовых сапогов. Из окна нашей казармы они все казались на одно лицо, может потому-что они были все одинаково одеты, а может потому, что для нас они были всего лишь неопытными мальчишками, на новую форму которых, к слову, некоторые уже положили глаз. Уже через месяц другой я видел те самые новые вещи, одетые уже на старослужащих, и обувь и кителя, все, вплоть до кепок. Мне это было неинтересно, к тому же у меня была возможность достать любую форму, не отбирая ее у кого-то, и я так привык к сапогам, что никто бы не уговорил меня переобуться во что-то другое. Было забавно смотреть на новый призыв, когда их ремни были затянуты с такой силой, что казалось, им было сложно есть и дышать, но дисциплина есть дисциплина. Хотя, неверно было бы говорить о дисциплине, если спустя, примерно пол года, наши ремни были настолько слабо натянуты, что просто свисали с талии. Дисциплина, но какая? Скорее придуманная военнослужащими, чем уставная, армейская.
Служба проходила по-разному, в одно время это были дни веселья, как бы это не звучало странно, а в другие дни совсем иначе-с тоской о доме, родных, друзьях, о той свободе на гражданке, о тех возможностях. Кто-то считал свои дни до дома, кто-то мечтал, как его встретит любимая, другие играли в различные игры, все по-разному коротали свой срок.
Однажды я заступил в наряд; в наши обязанности входило патрулировать территорию части с десяти вечера до шести утра. Много изощренных способов мы придумывали, чтобы сделать наше патрулирование, как можно проще. Часто мы брали с собой сладости, которых всегда нам так не хватало; казалось, что можно съесть их целый килограмм, но съедали по несколько печенек и зачастую начинало тошнить. Нам нельзя было спать в наряде, но однажды мы нашли забросанные, старые вагончики, они раньше служили казармой для предыдущих призывов. Вот там то мы и укладывались спать ночью, может после часа или после двух часов, или когда ответственный уезжал из нашей части, сделав свое дело. Часто мы заходили к парням, которые были также в наряде, но уже по полигону или на КПП. И много с ними говорили, все о том же-делились своими мечтами. И вообще, я заметил, что намного легче было служить, если ты о чем то мечтаешь или на что-то надеешься, что это однажды придет. В дугой раз, будучи в таком патруле, мы нашли пакет с мокрыми конфетами, недалеко от тех старых казарм. Совсем недавно шел проливной дождь и конфеты раскисли от воды. "Они были совсем не съедобные!" -Так бы я сказал на гражданке прежде, но не тогда. Мы отнесли их на узел связи, со временем они просохли и стали пригодны для поглощения.
Наступил день, когда "запахи" прошли курс молодого бойца, присягнули на верность Родине и стали солдатами, по времени их службы их положено было называть ''духами''.
Наша казарма была из пяти этажей, обычно на пятом была учебная рота или "КМБ", на четвертом и третьем одна часть, а на втором другая часть, из которой всех военнослужащих срочной службы в конце мая перевели на третий и четвертый этаж.
Иногда, я бессознательно наблюдал за службой молодых солдат, совсем недавно спустившихся к нам с пятого этажа. Они мне казались заевшимися, не хотевшими выполнять и простые приказы сержантов или офицеров, вечно недовольные, и все в таком роде. Я ненароком, в такие времена вспоминал, как я служил, будучи "молодым".
До лета, как я говорил раньше, мы были на втором этаже, я как раз застал последних "полторашников", тех, кто служили полтора года. Порой приходилось драить кубрик по пять раз в день, один раз с самого утра, во время зарядки, второй раз перед обедом, потом после обеда, вечером и перед сном. А иногда, когда ''деды''-(так называли старослужащих), замечали в кубрике бумажку или плохо помытый пол, они выливали несколько ведер воды и в течение полу часа мы собирали всю эту воду, а потом еще и мыли, иногда с шампунем. Не говорю, что было сложно, но и то, что служить было легко-тоже неверное заявление. А как мы загружали лопатами мусорные контейнеры с пищевыми отходами в самосвал-так вообще вспоминать и смешно и не очень. Двоим приходилось залезать в этот самосвал и стоять там по колено во всей этой каше из отходов еды. Многое мы делали из такого и никогда не плакали, как эти новобранцы. Вспоминая все, что проходили мы, и смотря на то, чему жалуются эта молодежь, я начинал думать, что им сказали, будто они едут отдыхать на черное море. -Якобы у них время отпуска, а их заставляют тут что-то делать взамен отдыха. Так относились к службе почти весь молодой призыв и едва ли это можно было изменить, потому что с недавнего времени почти всех офицеров-"долгослужителей" уволили, а вместо них поставили молодых офицеров, настолько молодых, что срочники могли быть на несколько лет старше них. Бывали даже случаи, когда солдаты моего призыва могли подраться с такими офицерами.
В числе молодых, заевшихся солдат нового призыва был и Мурат, часто напоминающий всем, что он мусульманин. И много обязанностей он не выполнял, прикрываясь этим. "Мне религия не позволяет!''-часто утверждал он, игнорируя многие приказы командира своего взвода. Он, как я узнал позже, обитал на третьем этаже нашей казармы. И его командир совсем не был одним из тех молодых офицеров, он был старослужащий офицер, гордо носивший звание капитана. Он мне никогда не нравился, когда он заступал дежурным по части, я всегда ожидал от него чего то нехорошего, всегда были плохие предчувствия. Впрочем, едва ли нашелся бы в нашей части тот, кто бы был хорошего мнения о нем. Мурат был странный по своей натуре человек; он никогда, как многие знали, не имел хороших друзей-сослуживцев, он часто был один. Я долго мог бы рассказывать о его личности, если бы знал его, но я его не знал, и все, что про него слышал, то и осталось в моей памяти, таким он и был для меня. В один прекрасный день-хотелось бы сказать, но это был ужасный день. Капитан взвода, где служил этот молодой "мусульманин", в один момент не на шутку разозлился на него и поставил его, то ли в наряд вне очереди, то ли по списку, не знаю точно. Он беспрекословно заступил в наряд. Наряд был не сложный- по роте; дежурство заключалось в том, чтобы предотвращать все неуставные взаимоотношения внутри роты, если этого не было возможность сделать-докладывать об этом дежурному по части. Так же, в течение суток нужно было поддерживать чистоту и порядок на этаже. Подавать команды роте, отвечать на звонки коммутатора, выдавать оружие личному составу, если была нужда, так же вести некоторые записи. Ничего сложного в этом не было, большинство солдат заступают именно в такие наряды, наряды по роте.
Так как Мурат занял позицию, где якобы религия ему не позволяет что-то делать, капитан начал, мягко говоря недолюбливать его. Он часто обзывал его, унижал при всех, а также часто бил его тупыми предметами: то ли шваброй, то ли какой-то дубинкой, точно не знаю. Этот молодой боец, как часто еще называли мы солдат, понял, что это плохо может закончится для него, и поэтому начал делать многое из того, что ему приказывали.
Некоторое время спустя я понял, почему он занял такую позицию: Во многих семьях, родители пытаются настолько погрузить в комфорт свои чада, что не замечают, как у них исчезали навыки(если вообще были раньше) для самостоятельной жизни, дисциплина и просто способность вести какую то домашнюю работу: приготовление пищи, уборка, либо просто принятие, даже самого незначительного, самостоятельного решения. Где мать настолько стремится угождать своим детям, что наводит на них беду-неспособность к самостоятельной жизни. Судя по всему, семья Мурата очень далеко зашла в этом вопросе и теперь, когда пришло время самостоятельности для него, он оказался в замешательстве: за что так жестоко и получал от армейской дисциплины. Делать он начал многое, что приказывал ему капитан, однако мытье полов для него оставалось из рода вон выходящее, так, что он снова произносил своё клише.
2 часть здесь