— Ну почему, почему он так бесится, когда я говорю, что плохо себя чувствую?
Впервые после разговора с профессором я расплакалась. И случилось это настолько неожиданно даже для меня самой, что я не успела спрятаться. Феи гематологии*, как и всегда, вовремя оказались рядом, напоили водой, погладили по плечу и объяснили:
— Он бесится, потому что не может помочь.
Я хотела крикнуть в ответ, что, мол, можно бы и прямо сказать, но вместо этого выпила еще воды и продолжила истерику:
— Зачем он напоминает, что информация обо мне поступает из четырех источников, включая меня? Я же не виновата, что меня ведут одновременно три врача, потому что один не может сделать все — выписать рецепт, перелить кровь, назначить анализы! Почему он настаивает на прагматизме? Он что, считает меня легкомысленной? Почему он говорит, что не знает, как со мной разговаривать, — мы же так давно общаемся! Почему он рассказывает в сотый раз одно и то же — я же это знаю! Он что, мне не доверяет?
Феи гематологии вздыхают. Они уже ответили на все эти вопросы.
Я действительно расстроилась не из-за того, что услышала: вот это все про поддерживающую терапию, перспективу трансплантации, необходимость самостоятельно принять решение давно приелось и не вызывает эмоций. Зато упорная защитная реакция ранит. Резкое «не надо мне тут» в ответ на «я чувствую себя глубокой пенсионеркой». Настойчивое, жесткое «не анализируй, постарайся без эмоций». И чужое, почти злое «у тебя есть неделя, чтобы определиться, готова ли ты к трансплантации». Я не узнавала профессора — он обычно так мягок; я не узнавала и себя — ведь так люблю его слушать! Но, кажется, он теперь не верит в меня; и это труднее принять, чем сложности лечения.
А может, он не верит в себя?..
Прошлым летом во время госпитализации на отделение гематологии мне ставили центральный катетер** — так надо, если терапия долгая и объемная. Получилось только с четвертой попытки. Когда на первой что-то пошло не так и врач начал нервничать, я напряглась. Это помешало работе — врач разозлился и стал нападать на меня: мол, лежи нормально. Конечно, я напряглась еще больше — так, что во время второй попытки меня разбила невралгическая боль, от которой ни вдохнуть, ни выдохнуть. После четвертой, удачной, врач заявил, что занесет меня в особый список — мол, такого в его практике еще не было. Я обиделась, конечно. Но понимала: с чего бы взрослому дядьке признаваться, что он боится делать мне больно и бесится оттого, что не получается?
Я напомнила эту историю феям гематологии — в тот день они тоже были рядом, держали за руку, кололи обезболивающее. Они посмотрели на меня сочувственно и сказали:
— Вот и представь, что сейчас тебе снова ставят катетер.
По эмпатической привычке воображаю себя на месте профессора и спрашиваю: а что бы я делала, будучи опытным врачом, взрослым мужчиной, который привык побеждать и любит быть сильным, если бы передо мной возникала пациентка с почти десятилетней историей болезни, которой не видно конца и края? Лечишь ее — а она все жалуется: мол, сил нет. Я же все сделал! Я же все предложил, что может медицина сегодня!
Расстроилась бы я на его месте, злилась бы на себя. На своем я уже не злюсь, только расстраиваюсь. Потому что трудности лечения давно стали набором фактов, необходимых мне для принятия решений, и я их не боюсь. Но чужие страхи, особенно тех, кто меня лечит, чужие бессилие и злость, отстраненность и защита — вот это сейчас дается гораздо сложнее. Кто я в этой бесконечной истории без уверенных ведущих и сильных партнеров?..
*Молодые врачи отделения гематологии.
**Центральный венозный катетер (ЦВК) устанавливается в подключичную, яремную или бедренную вену.
Опубликовано в сообществе Благотворительного фонда AdVita