Я не люблю тебя.
Говорят, трудно говорить об этом своей девушке. Мне вот сейчас это дается куда легче, чем признаться самому себе. Ты думаешь, я не понимал, что все идет не так, как должно?
Я не хотел тебя видеть. И проблема была не в том, что у меня не было желания провести время с любимым человеком. Я находил оправдания, чтобы хоть как-то прикрыться перед тобой. На самом деле – перед собой. Я выдумал сотни тысяч дел, а сам тупо пялился в телевизор. Каждый вечер снова и снова я смотрел Симпсонов, которых ненавижу.
Когда ты перестаешь любить человека, к тебе приходит пустота. Потому что он еще рядом, хочет от тебя чего-то, шевелит, дергает, трогает, лезет к тебе в душу. Отношения – это всегда обмен на эмпатическом уровне, но ты уже не хочешь ничего отдавать. А он берет, как жадное ненасытное существо. Выпивает из тебя все. НЕТ ВО МНЕ БОЛЬШЕ НИЧЕГО!
Ты сейчас смотришь на меня остановившимся взглядом. У тебя из-под ног словно почву выбили. Ты ведь до последнего на что-то надеялась, хотя видела мое равнодушие и агрессию. Надеялась, верила, ждала, «это просто период такой». Дождалась, дорогая.
А теперь уйдешь в ванную, сядешь на пол и будешь плакать. Сжимать зубы, чтобы я не слышал, сидя в комнате, окаменевший и бесчувственный. Раньше, когда ты плакала, я был в растерянности. Да и боюсь я женских слез. Но сильнее моего страха было то, что тебя разрывало на кусочки. Ты ведь максималистка, никогда не плакала понемногу. Только судорожные исступленные рыдания. Однажды увидев это, я чуть не умер от страха. За тебя. Вдруг, выгнувшись в немом (конечно, ты же сильная, закусывай губы, чтобы не издать ни звука!) вскрике, ты уже не прогнешься обратно?..
А сейчас я не двигаюсь с места. Я все слышу, каждое твое шевеление, каждый шорох. Вот немного подвинулась с неровного стыка между плитками. Положила голову на бортик ванной. Плачешь.
Я никогда не пойму, насколько холодным может быть кафель. Что ты чувствуешь, сидя на нем в своих любимых розовых шортах (хотя никогда не пойму твоей логики, ты же ненавидишь розовый)… и зная, что я тебя не подниму. Ты так ждешь этого, хотя все внутри тебя громко кричит, что это финиш, что после сегодняшнего быть между нами не может ничего. Нет, я не буду тебя успокаивать. Прости, дорогая.
Боже…
Насколько же это банальное слово. Никогда им не пользовался. А так, как называл, больше не назову. Прости, ты теперь только дорогая. Не может не дорогим все, что между нами было. Все, что отняло столько моральных сил, все, что стало частью и тебя, и меня. Но… больше у меня ничего нет.
Ты всегда говорила, что любить надо так, чтобы потом собирать себя по кусочкам. Если не так, то для тебя это уже не любовь. (Да-да, очень удивительно, как умело мы находим то, что может нас растоптать и уничтожить). Это любовь, если во время ссор тебя выворачивает наизнанку. Потому что ты не можешь представить, что можно обойтись как-то без этого человека.
Только с каждым разом все тяжелее собирать кусочки себя. Два стеклянных херувима бьются друг об друга, потом пытаются собрать себя заново. Они превращаются в уродливо склеенные фигурки из окровавленных осколков стекла. Да-да, ведь режутся же ими. Кровь. Осколки, принадлежащие одной фигурке, мы ставим в другую. Люди теряют индивидуальность, все больше становятся друг другом. Но происходит это за счет подавления настоящего себя. Они думают, что все хорошо, но кровь на тех осколках никуда не денется. Она будет мерзко пощипывать и противно стягивать, подсыхая.
И в какой-то момент я потерял в этой мозаике себя. Я не могу увидеть ни чистого себя, ни чистой тебя. Я не знаю, какая ты, какой была, какой была бы, не встреть меня. Какое это имеет значение? Я слишком много своих осколков отдал тебе.
Я не люблю тебя.