- Эх, хлопцы… в Чечню вы пойдете. Точно говорю, так и будет. В прошлую войну вот так же солдаты стояли, а потом…
Мы стояли у Галюгаевской. Станица в Ставрополье, сентябрь, жарило днем, как летом. Неподалеку, как всегда, бежал вековечный Терек. Нельзя проклинать реку, но Терек, наверное, для русских всегда будет не самой доброй рекой.
Сюда мы пришли через Моздок, а куда пойдем дальше – даже не подозревали. Если подозревали, то старались не думать. Уехали из Краса довольные и почти радостные, а сейчас, по чуть-чуть, вдруг порой набегала тоска. Страха как раз-таки не случилось вообще, а вот тоска порой выедала изнутри.
- Художник, может… - Плакущий за полтора года превратился в форменного кота. Окреп, заматерел, посуровел, хотя так и остался обманчиво-ленивым ростовским пацаном.
Плакущему испортили плечо на моем КМБ, набили по моему рисунку какую-то дрянь вместо татуировки. И исправить ее, если уж честно, можно точно не здесь. Или здесь, но очень долго и муторно, а времени у нас почти и нету.
- Чего тут делаем, Андрюх?
Плакущий щурится на солнце, поворачивается другим боком и продолжает загорать.
- А не знаю…
Ну и ладно. Плакущему скучно и грустному, ему явно хочется погулять по Красу или, еще лучше, уже уволиться и гулять дома. Девчонки, самогонка, теплая ростовская осень… вот-вот, руку протяни. А он опять где-то, снова зачем-то и, как обычно, ничего не зная и осаждаемый бойцами. Бойцы, правда, уже давно свои в доску, свои настолько, что не глядя можешь понять – кто балду пинает, кто дело делает, а кто пытается спать.
- Э, воины… - Плакущий открывает глаз и щурится в сторону пыли на дороге от станицы. – А ну подъем, хорош гаситься!
Плакущего слушают, любят и уважают. С самого его появления на КМБ и дальше, через оба Дага и все случившееся во втором. Сказал – вставать, значит вставать. Хотя, кто тут поспорит, Шомпол с Казахом тихо и почти незаметно, но так чтобы не понизить собственный статус, скрываются во врытой палатке.
Пылит наш же грузовик, мотая в кузове ребят и кого-то из местных. Останавливается и вниз начинают сбегать по рукам стеклянные домашние трехлитровые банки. Не в первый раз, но поражает до сих пор. Банки бегут, ложатся в ладони, вырастают шеренгами в палатке продсклада и не кончаются. Как будто станишные решили запоить нас компотами и закормить вареньем на год вперед.
- Так… - старшина выскакивает сразу по заходу под полог последней банки. – Чо встали? Заняться нечем?
Заняться всегда есть чем. Особенно, когда ты артиллерист и у тебя есть позиция. Ушел туда и все, никто тебя, кроме командира, не тронет. А если командир спит, как сурок, вторые сутки, возвращаясь из станицы ночью, кто будет против?
Коля, явно от безделья, снова что-то роет. Коля страдает, когда не понимает творящегося. Так даже лучше, ведь когда ему все ясно и никто его не напрягает, Колька превращается точно в такого же сурка, как командир.
- Смотри…
На землю ложатся несколько осколков. Глиняных, светло-бежевых, со струящимся узором по гнутом краю.
- Горшок… - задумчиво говорит Селецкий. – В музее видел.
- На… - Коля кидает ему еще один, побольше. – Домой заберешь, свой откроешь.
- Чего?
- Музей.
Селецкий хочет что-то ответить, думает, шлепает губами по-рыбьи и…
- Эй, пацаны!
Молодой ганц стоит на тропинке сзади.
- Ну?
- В баню поехали. Оставляйте тут…
- Ты вали давай, командир… - Коля выпрыгивает из траншеи. – Мы сами разберемся.
Баня… баня, мать ее, хорошо. Даже прекрасно.
- Хорошо… - Коля курил и смотрел в небо. Там вилась какая-то птаха и свиристела. Если бы разбирался в птицах, был бы орнитолог, а так – черт ее знает, кто это? Может, цапля? Или удод?
Станичная общественная оказалась донельзя классной. Даже не хотелось возвращаться, если честно. Да еще и мужик этот, с сигаретами и разговором по душам.
- Эх, хлопцы… в Чечню вы пойдете. Точно говорю, так и будет. В прошлую войну вот так же солдаты стояли, а потом…
Коля философски курил и не отвечал. Чего мы там не видели, в Чечне-то?
Бабка подошла к нам позже, когда все собрались и ждали машину, возвращаться. Сухонькая, в платке, с двумя женщинами по бокам. Или с одной? Не помню, если честно.
- Сыночки, возьмите, сыночки…
Стало как-то не по себе, но она почти плакала и протягивала вафли и пряники из своего пакета. Большой такой пакет с детскими сладостями. Всем было не по себе, никто даже не подумал чего-то вякнуть.
Женщина задержалась у кого-то из сержантов.
- У нее в ту войну всех убили, - пожала плечами и покачала головой, - осталось два внука. Казаки были, по Тереку патрулировали. Полгода назад и их тоже…
А бабка все раздавала эти самые пряники. Такая, обычная и русская бабка, сейчас почти не найдешь. Почти как моя баба Зина, что вовсе даже прабабушка, только выше. Или как дедова сестра, тетя Шура, да, наверное так. И пряники. И никого из семьи.
И Чечня где-то впереди.
90-ые, война и один в поле воин
90-ые, война и мангусты
90-ые, война и дружественный огонь