Скины, так-то, жили-были в Мск и, немножко, в Питере. В провинции они появились в самом конце лихих девяностых и за вопросы «ахтыжпадланерусская» отвечали ситуации и те, кто в них попадал. До «небраттымнегнидачерножопая» оставалось еще немало, и чурками пока предпочитали бросаться не все. Ну, почти не все. И, к слову, нарков, воровавших или гоп-стопничавших, пока здоровье позволяло, видел только русских. Но то не суть.
К середине 90-ых большая часть ларьков в городе оказалась, хрен пойми почему, под приезжими. Местные в основном держали магазины, арендуя метры в старых советских или строя с ноля модные модули из металла. А вот ларьки, выросшие как грибы в самом начале, так и остались за ребятками с Кавказа. Но, вот ведь, речь опять не про них.
В середине восьмидесятых, под давлением то ли мировой общественности, то ли братской совести, КПСС одобрило завезти в страну вьетнамцев. И они, темные и совершенно не похожие на тех же узбеков, люди, оказались везде и повсюду. Даже у нас, заселившись в малосемейки и половину единственной городской гостиницы. Занятие нашли им быстро, предприятия работали, швейная фабрика и «Экран» приняли представителей победившего Вьетконга с распростертыми объятиями.
И тут страна умерла.
А вьетнамцы остались.
- Здорово, Юр.
- Здорово.
- Как сам, где был?
- С Севера приехал, так, нормально… Дай мне вон, сникерсы и колу, и этот, Бряк.
- Слынчев Бряг?
- Да. И…
Дальше история расходится ровно в две разных половины.
Продавец утверждал, что, мол, сзади кто-то дал моему папке по ногам, он выскочил, а там, поди догони, удирают двое нерусских, маленьких и черненьких. Как есть вьетнамцы.
Отец ничего не утверждал, он был зол, на затылке вздулась не хреновая шишка, в карманах было пусто, а сникерсы с колой и бренди так и остались в ларьке. Взамен, само собой, внутри моего папки поселились грусть, злоба и, совсем немножко, жажда мести. А не померещилось ли продавцу и были ли там остатки вьетнамцев, не пойми как выживающие в общаге технаря в девяносто втором, кто ж знает?!
Вместо нормальных слов папка разговаривал на чистом орочьем и бедным похитителям содержимого его старого желтого портмоне давно должно было поплохеть только от страшной мощи самих слов и их заряда. Почему портмоне оказалось рядом, а не сделало ноги вместе с деньгами, папка не задумывался. Вопросы и приоритеты их решения расставлялись вот так:
Найти всех, кого можно.
Зайти в общагу.
Найти и покарать. Ну, и вернуть деньги.
И только где-то позади всплывали чертовы мартышки, сраные косоглазые и все такое. Я в двенадцать лет никак не мог выступить тормозом накидавшемуся еще на работе отцу, а мама была у бабушки с сестрой. Первым к нам дошел, вроде бы Егоров, потом появился Санек, потом… а потом понеслось.
Менты, говорят, стояли у самых дверей и караулили окна, особенно второй-третий этаж, чтобы вылетавшие вьетнамцы падали исключительно в снег, благо навалило его немало. Соваться в хрипящее и ревущее праведным русским гневом общежитие правоохранители не собирались. И слава Богу, надо полагать.
Нашлись ли деньги? Да, вся сумма полностью.
Были ли виноваты вьетнамцы? Да кто ж знает.
Почему никому и ничего не было?
Да это просто были девяностые, вот и все.
Про 90-ые и крепконогих Тропиканок
Про 90-ые, Элен с ребятами пополам с фаршем
Про 90-ые, гормоны и ботфорты
Про 90-ые, Саддама и натуральных блондинок