Варенье варилось ночью.
Рано утром накануне в доме появлялось ведро черешни, клубники, вишни или абрикосов. Оно стояло в тени, прикрытое куском белоснежной марли - наш ароматный ягодный грааль, полный лета и тайны. Мы весь день старались быть хорошими детьми ради того, чтобы на закате самым достойным позволили к нему прикоснуться: "Ты и ты, можете разобрать ягоду". От клубники, огромной в наших восьмилетних ладошках, следовало бережно отделить листики и плодоножку. Из черешни и вишни вынуть косточки - ударяясь о дно кастрюли, они звенели как волшебные колокольчики. Мы знали, что потом, когда мы ляжем спать, их соберут в бережно хранимый всю зиму льняной мешочек и погрузят в булькающий сахарный сироп, чтобы забрать горьковатый вишневый дух. Абрикосы разламывались пополам и осторожно укладывались в старинный медный таз правильными, по форме дна, кругами. Каждый следующий круг пересыпался сахаром. Мы знали, что через пару дней услышим ритмичное постукивание раскалываемых косточек: ядра высушат в духовке, ссыплют в стеклянную банку, а в нужный момент достанут, разотрут в ступке с лимонной коркой и посыплют ими горячее песочное печенье.
Мы разбирали ягоду старательно и серьезно, высунув от усердия языки и размазывая по щекам вишневый сок. Мы понимали, что только лучший из лучших будет допущен до королевы варенья - нежной, душистой, восхитительно сладкой малины. Только самым ловким рукам будет позволено отобрать на варенье крупные, спелые, покрытые прозрачной пыльцой "красные шапочки". Это была гордость и честь - не помять, не раздавить, не потерять ни капли драгоценного эликсира, заключенного в такие крохотные, хрупкие и совершенные капсулы.
"Молодцы, умывайтесь - и в кровать". Мы склонялись над бочкой, вдыхали еще один летний запах нагревшейся за день, чуть застоявшейся воды, честно терли лица, фыркали и отправлялись спать. А ночью кто-нибудь из нас отрывал голову от подушки, разбуженный далеким звоном, рожденным от встречи серебра и фарфора. Ложка и тарелка. Запахи карамели, фруктов и горячей меди. Пенки, пенки от варенья, громко шептались мы. И, лохматые, загорелые, с сонными глазами, тихонько крались к источнику этого запаха.
Вы чего, риторически спрашивали нас. Пенки, шепотом стонали мы. Будут вам пенки, утром, с кашей. С кашей невкусно. Они остынут. Засохнут. Хотим пенки... Не уснем...
Каждому по ложке - как голодным сонным птенцам. И мы возвращались в кровати и засыпали с тающим на языке счастьем.
Мы никогда не спрашивали, почему варенье варится ночью. Ведь это был ритуал: сверкающий медный таз, большая деревянная ложка, бабушкины руки, размешивающие расплавленное золото абрикосового джема... Ведь варенье - это не еда. Это кусочек лета, заключенный в стеклянную банку и спрятанный до поры в холодный сумрак погреба. Это сбитая коленка, и велик с постоянно слетающей цепью, и остро пахнущая прудом кувшинка. Это растрепанный том "Приключений Тома Сойера", и первое "солнце" на скрипучих качелях, и полосатые ракушки в горе влажного речного песка.
Это чудо, а разве можно творить чудо при свете дня?
Нам было по двенадцать, когда кто-то из взрослых сказал:
- Бог ты мой, ну как можно быть такими глупыми. Варенье варят ночью потому что днем слишком жарко!
У нас задрожали губы. Мы поняли, что никакого чуда нет. Нет таинства, ритуала, нет волшебства. Мы стали взрослыми, луна - маленькой, а варенье - просто фруктами, сваренными в сахарном сиропе.
В ту ночь мы не спали. И потому тихие шаги и скрип двери нас не разбудил.
- Да просто днем слишком жарко, - скучно сказали мы.
- Это неправда, - шепотом ответила бабушка, пересаживаясь с одной кровати на другую и засовывая в наши рты по ложке теплых воздушных пенок. Потом она подоткнула нам одеяла и ушла на кухню, творить свое волшебство.
Когда варишь чудо, нельзя надолго оставлять его без присмотра. Оно может убежать.