Люди мы не то чтобы очень гламурные, но повод был подходящий: день рождения нашей Дины. И потому мы два дня обедали в дорогих ресторанах: льняные салфетки, хрусталь, вилки из одного набора. Официанты-полиглоты. Хостес с внешностью «Vogue ее недостоин». Умный джаз, тихие застольные беседы и никакого гогота, хоть и Алентежу.
И вот едем мы обратно в Лиссабон, просветленные все и где-то даже изысканные. Слушаем Шопена. Сдержанно делимся впечатлениями. И вдруг минут через сорок я чувствую, что атмосфера в машине начинает сгущаться. Шопен, что ли, думаю. Или закат. Или тепловой удар.
А дальше в голову мне приходит мысль жуткая и непристойная, высказать которую посреди разговора про эстетику Аки Каурисмяки просто… ну нельзя. Однако собираюсь с духом и светски, как бы невзначай, интересуюсь:
- Может, кто-то хочет перекусить?
- Да, - оживляется Хозяин. – Щас бы булки горячей с колбасой.
- Есть охота, - поддерживает его Дина. – Прямо даже жрать!
- Жрать, да. Morfar, - говорит Хозяин. У него сейчас такой период, что он все знакомые слова переводит на португальский. Типа он учит язык. Правда мозг человеческий устроен таким гнусным образом, что легче всего запоминает ругательства и жаргон, отчего человеку непосвященному может показаться, будто язык Пессоа и Сарамагу Хозяину преподают ангольские уголовники.
Я представляю промасленный пакет с тремя огромными pão com chouriço, который в обмен на мятую пятерку даст мне невозмутимый владелец пышущего жаром передвижного ларька. И как мы будем сосредоточенно жевать их в тишине алентежанской ночи… Стоп. Ларьки работают только в светлое время суток. Нету в девять вечера ларьков-то, спят уже все.
- Вот теперь я стал совсем голодный, - обиженно сообщил Хозяин. – Поехали обратно в этот, как его… Тунца съедим, в этой… как ее…
- В глазировке из тосканского бальзамика. Точно. Разворачивай оглобли.
- Стойте, - говорит вдруг Дина. – Зачем нам этот тунец по цене самолета. Мы же в Алентежу, давайте возьмем по бифане и поедем дальше.
- Где мы в такое время найдем бифану? Мы же в Алентежу!
И тут Дина тычет пальцем в придорожный… ну назовем это мягко – кабак, парковка которого забита фурами.
- Уверены? – на всякий случай спрашивает Хозяин. – После тунца-то с бальзамированной Тосканой.
Я опускаю стекло и принюхиваюсь: ночь пахнет влажным полем и жарящейся на огне грудинкой.
- Где едят дальнобои – там вкусно. Это закон. Паркуйся давай.
Заходим в заведение. Все как полагается: вино в кувшинах, бумажные скатерти, клиенты и телевизор орут кто кого. И горы, горы мяса на овальных металлических блюдах. Невозмутимый алентежанец – ну прямо как в моих грезах о ларьке! – мечет на раскаленный гриль говядину, свинину, цыплят, каких-то здоровенных рыбин. И сразу понятно, что отвлекать его от работы из-за трех жалких бифан просто неприлично.
Ладно, ужинаем по-быстрому – и в Лиссабон, думаем мы.
- Сколько? – спрашивает сбивающийся с ног единственный официант.
Даже не пытаясь перекричать телевизор и дальнобойщиков, Дина показывает ему три пальца. И вот мы уже сидим за длинным столом, в интимной обстановке, которую официант создал, водрузив между нами и компанией из пяти жующих мужиков пустую пластиковую бутылку из-под воды.
Через десять минут ожидания меню мы начинаем понимать, что по-быстрому не получится.
- Да как будто мы в этом меню найдем что-то новое, - говорит Дина. Встает и, отыскав глазами официанта, гаркает через весь зал: - Сеньор! Одну отбивную и порцию mista на двоих, пожалуйста!!
- Ща, минуточку! – отзывается взмыленный сеньор и убегает.
Люди вокруг едят. Гул и голод нарастают, и я уже готова схватить пустую пластиковую бутылку и начать колотить по столу, скандируя «Жрать хотим! Жрать хотим!» И в этот момент – надо сказать, очень кстати - грохот перекрывает пронзительная женская ругань. Сквозь закопченое стекло, отделяющее наш зал от соседнего, слов не разобрать, зато хорошо видна белокурая женщина, яростно орущая на клиента. Клиент, огроменный мужик с лицом совершенно невозмутимым, продолжает есть картошку фри, горстями закидывая ее в рот.
- Это, наверно, хозяйка, - говорит Дина. – Интересно, чем он ее так разозлил.
- Может, меню попросил, - хихикаю я, а в следующую секунду хихиканье застревает у меня в горле – потому что злющая баба прекратила орать на клиента и направилась прямиком к нашему столу.
- Тебе капец, - злорадно сказала Дина. Дина любит слово «капец».
- Да она не могла меня слышать, она же не рысь!
- Lince iberico, - сообщил Хозяин. – Рысь по-португальски – lince iberico.
- Очень, блин, полезная информация! Слушайте, во-первых, я не сказала ничего обидного. А во-вторых – она не слышала!
- И все равно тебе капец.
И я вот вроде понимаю, что Дина шутит, а в голове все равно мысль: кот, меня дома ждет кот, а вдруг не дождется??
Белокурая трактирщица подплыла к нам и выжидательно уставилась на Хозяина, у которого все португальские слова немедленно вылетели из головы. Вряд ли из-за красоты алентежанки, при ближайшем-то рассмотрении она оказалась… ну вот как мы с Диной. А, видать, тоже от мыслей об одиноком коте.
- Отбивную и мишту на двоих, - сжалилась Дина.
- Para tres pessoas, - желая поддержать имидж полиглота, подтвердит Хозяин.
- А ей? – трактирщица погладила меня по плечу тыльной стороной руки.
- Им одну мишту на двоих.
- Какая она белая! – ревниво заметила трактирщица. – Но я тоже белая. Как молоко.
Она и правда была очень белокожая – как женщины на портретах Жозефы де Обидуш. И еще она была не такая как все. Семилетний ребенок в теле взрослой женщины. Такое случается.
- Значит, отбивную и мишту, - тоже все поняв, повторила Дина. – И бутылку воды.
- А ей что? Она разве есть не будет?
Она, то есть, я, расценила это как заботу. В конце концов, мы, белые, должны держаться друг друга в этом жестоком мире загорелых дальнобойщиков и одиноких котов.
- Салат, - попросила я. – Мне – салат.
Трактирщица покивала, еще раз погладила меня по плечу и ушла.
- Вряд ли мы получим, что заказывали, но это в любом случае будет вкусно, - философски сказала Дина.
Когда на столе появились оливки и хлеб, а я получила, наконец, широкую улыбку нашей белокурой трактирщицы, Хозяин сказал:
- Похоже, ее здесь все знают.
- Нелегко, конечно, семье, - вздохнула я, старательно игнорируя Хозяинов бубнеж «muito dificil para familia».
- Но для нее так лучше, - сказала Дина, - она социализирована, все время с людьми, работает. И она ведь добрая девушка…
В этот момент добрая девушка взяла меню и треснула по голове дальнобоя, который что-то прокричал ей вслед. Его коллеги жизнерадостно загоготали.
- … если ее не злить, - закончила я.
К нашему удивлению, еда появилась очень быстро. Мы впились в мясо, быстренько поделили рис, смолотили хлеб и оливки, и где-то посреди этой гастрономической оргии Дина сказала:
- Вот сейчас я в Алентежу.
И мы согласно закивали головами, потому что крахмальные скатерти это, конечно, хорошо, а добрый кусок зажаренной на огне пиканьи все-таки вкуснее. Два куска. И еще куриная ножка.
Когда тарелки опустели, мы попросили кофе и счет. Кофе официант принес, а про счет сказал идти к patroa. Вот она сейчас картошку дожарит и всех рассчитает.
«Всех» у длинной барной стойки, заставленной сушеными тыквами невообразимых форм, набралось человек десять. Patroa, крошечная, крепкая как старая олива женщина, быстро раскидала дальнобоев и выжидательно уставилась на нас.
- Я извиняюсь, я буквально на минуточку, - сказал вдруг мужик, совершенно непохожий на дальнобойщика. – Сеньора, возьмите с меня.
Сеньора протянула руку.
- Я карточкой, - сказал мужик.
«Posso pagar cartao», игнорируя предлоги, прошептал Хозяин.
- Pode, pode, - заулыбалась сеньора. И совсем другим тоном обратилась к мужику. – А ты чего со своей карточкой? Видишь, сколько народу? Тебя тут не хватало с твоей карточкой.
- Ну не успел снять.
- Ты ж тут с самого утра торчишь! – сеньора засунула карточку в терминал. – Не успел. Смех один.
- Сеньора, прибавьте пять евро, - попросил мужик. – На завтра.
- Да почем тебе знать, что ты завтра живой будешь? – риторически, совершенно обыденным тоном вопросила patroa.
- Ну если не буду, пять евро у вас останутся, - с неподражаемым фатализмом ответил мужик.
- Алентежу! - гордо и восхищенно сказала Дина.
- Эээ… Alentejo! – после короткого раздумья перевел Хозяин.
- Так, теперь вы, - patroa сверилась с замусоленной тетрадкой. – А что вы ели-то?
- Отбивная, мишта на двоих, хлеб, масло, вода, - добросовестно перечислила Дина.
Patroa зашевелила губами, глядя в тетрадку и производя в уме какие-то подсчеты.
- Dezoito.
- Восемнадцать, - обрадовался Хозяин. – Нет, подождите, еще был салат.
Patroa подумала, пересчитала и сказала:
- Дезойту.
- Салат, сеньора, - терпеливо напомнила Дина. – Мы еще салат ели.
- Дезойту.
Очередь за нами лениво пошевелила хвостом.
- Салат! И кофе!
- О Иисус, - закатила глаза patroa. – Да дезойту!
И звучало это примерно как «О Иисус, да что вы привязались к этому салату, идите уже, не выносите мозг!»
Я забрала сдачу, вышла в кашемировую алентежанскую ночь и сказала:
- Алентежу. Я, кажется, начинаю понимать, почему люди были готовы умирать за эту землю…
- Она ведь тебе два евро одной монетой дала? – спросила Дина, и я поперхнулась нахлынувшим пафосом. – А отдай мне, я вчера и сегодня ничего в копилку не положила.
Дина каждый день кладет в копилку по два евро, непременно одной монеткой. Когда копилка наполнится, Дина поедет путешествовать.
Я замялась. У меня тоже есть такая копилка. Я тоже хочу в путешествие.
- Отдай! – укоризненно сказал Хозяин. – Ты в свою копилку что попало тащишь, даже бумажные деньги, а на прошлой неделе все наши рубли туда засунула.
И к тому же откуда мне знать, что я завтра буду живая, подумала я. И отдала монетку.
Дина в ответ высыпала мне в руку горку мелочи.
- Посчитай, сколько не хватает, и скажи. Обязательно скажи, я завтра отдам.
- А, дезойту! – отмахнулась я.
И мы сели в машину и поехали в Лиссабон. И Алентежу тоже поехал с нами, потому что Алентежу – это ведь не место. Это то, что ты думаешь о жизни. И то, что она думает о тебе.