Если в тебя стрелял близкий человек
Полночь. Темно. Ключ царапает замок. По характерному, неуверенному скрежету понимаю: муж пьян.
Когда ты жена начальника уголовного розыска, привыкаешь к поздним приездам мужа. Вызовам среди ночи на убийства. К тому, что он может приехать и сказать: «Не подходите ко мне, пока не помоюсь, я с трупа». К возлияниям — привыкнуть не можешь. Даже когда знаешь, что это — попытка справиться с ужасами жизни.
Сотрудники уголовного розыска девяностых-нулевых подверглись нечеловеческой нагрузке. Ни до, ни после не было столько убийств, разбоев, изнасилований. Мир перестал сдерживаться законом и пошел вразнос. Повторялся 1917-й. Вседозволенность. Бесчеловечность. Новое на крови. Убийства происходили почти ежедневно. Иногда не по одному разу. Милицейский дозор, как мог, справлялся с тем, чем жил каждый день: слезы, горе, смерть. Муж возглавил тех, кто противостоял хаосу. Я понимала, почему он пьет.
Ключ с трудом открыл дверь.
— Я дома! — ни слова объяснений или оправданий. Если ты жена начальника уголовного розыска, по умолчанию должна знать, почему поздно и почему пьяный.
Я молча встаю и одеваюсь. Мне хочется одного — сбежать. Сбежать от человека, чья психика не справляется с действительностью. Все, что требовало душевной работы, он отвергал. Я — тоже.
— Ты куда? — спрашивает муж. Я уже чувствую, что зря пытаюсь сбежать.
— Пойду прогуляюсь.
Я не сразу поняла, почему вдруг перестала слышать: оглушительный выстрел. Еще один. Муж кидает табельное оружие рядом с кроватью, падает на нее и моментально отключается.
Меня колотит. Заглядываю в комнату к дочери — у семилеток крепкий сон, она спит. Одна пуля попала в диван в гостиной, другая — в шкаф в коридоре. Открываю дверь шкафа — насквозь прострелена дочкина куртка. Из дырки аккуратной спиралькой, выбитой силой пули, свисает синтепон.
У меня нет сил анализировать, муж хотел меня убить или просто напугать. Замри, беги, дерись — учит нас древнейшая часть мозга. Адреналин требует выхода — я подбираю пистолет.
Не знаю, сколько держала «ствол», направленный на спящего. Сколько передумала: как могло случиться, что тот, кто любит тебя, в тебя же и стреляет. Думала о том, что могу убить мужа: я хорошо стреляла, он сам научил меня. Думала, как сложится жизнь дочери, если ее мать станет убийцей. Думала, как дастся мне тюремный срок: я сяду за убийство не просто милиционера — начальника уголовного розыска.
Я не выстрелила, не написала заявления в милицию. Мне не нужна была чужая кровь. Мне казалось, я смогу справиться сама. Смогу забыть и простить. Но нет. Шли месяцы, я не могла — обратилась к психоаналитику.
Его кабинет был расположен на втором этаже небольшого особнячка. Мне казалось, я поднималась туда бесконечно. Аналитик меня послушал и... не поверил. Сказал, что если бы такая история случилось на самом деле, мой муж бы уже сидел в камере. Я не могла сказать, кто был мой муж. Все, чем помог врач, — легкие успокоительные. Очевидно, чтобы сдержать мои фантазии.
Мы прожили вместе десять лет. Я надеялась, что проживем всю жизнь. С ним была связана самая романтичная история из всех, что я знаю. Он искал меня два месяца, после работы звоня в двери, показывая удостоверение, называя мое имя и описывая пропажу. Искал там, где по косвенным приметам понял, что я живу. Однажды раздался звонок в мою дверь, зашел он и спросил:
— Ты меня помнишь?
Переехал ко мне на следующий день. Приносил цветы. Баловал. Любил. Выстрелил.
Я пыталась забыть — каждый раз, ложась в постель, вспоминала выстрелы. Каждый раз, когда открывала шкаф. Каждый раз, когда ключ скрежетал в замке. Каждый раз, когда садилась на диван, — пуля навсегда застряла в его нутре. Приходили гости, родители, и никто не знал, на чем именно они сидят.
Он сотни раз просил прощения. Я ходила к другому аналитику. И в итоге, ушла от мужа.
Я пережила. Уехала в другой город. У меня появился новый муж, еще одна дочь, новая работа и новое окружение.
Реперная ночь изменила наши судьбы. Была разрушена моя карьера — я преподавала в вузе, собиралась писать докторскую и стать профессором. В новом городе я не нашла в себе сил начать академический путь заново и ушла в продажи.
Муж стал бывшим. Потерял должность. Сел в тюрьму по обвинению в другом преступлении. Вышел. Вернулся в родной город, но не смог изменить ролевой модели. Вел себя как начальник угрозыска, а его воспринимали, как бывшего сидельца. Осел там, где отбывал срок: в малюсеньком городке где-то на Печоре.
Когда писал последний раз, хвастался, что был недавно в Москве. Хотел порадовать. Я, чтобы не убить его радости, промолчала, что за год объехала всю Азию.
Случившееся оставило шрамы на моем сердце. Большие и маленькие, они есть у каждого. У каждого — разные.
Шрамы-клетки стягивают сердце жестким панцирем — не вздохнуть. Они не дают открыться, строить новые отношения, верить, сопереживать.
Шрамы-якоря тянут вниз и после больших потерь не дают всплыть. Часто опускают на самое дно.
Шрамы-кандалы держат на одном месте, заставляют раз за разом попадать в схожие ситуации. Они словно цепи, которыми маленьких слонят приковывают к колышкам. Животные вырастают, но покорно ходят вокруг столба. Привыкли: сбежать нельзя.
Мои шрамы — ключи, они открыли мне замки других сердец. Я стала смотреть на людей сквозь призму их шрамов и неизбывной боли.
Чужие рубцы я ощущаю своими, когда слышу про горе и смерть. Шрамы пульсируют, когда я думаю о несчастных в Сирии, Африке, Америке, везде. Шрамы сопереживают, кровоточат, откликаются на печали других шрамов. Я чувствую историю человечества как историю, начертанную рисунками сердечных шрамов. Моря, материки и горы шрамов, живых и мертвых. Своя боль учит чувствовать чужую, чувствовать и прощать.
Я не смогла жить вместе. Но — простила.
Иногда я вспоминаю про печорские леса. Надеюсь, что человек со шрамом из тех мест побеждает в битве за жизнь и счастье. Надеюсь, что у него все хорошо.
Между нами связь. Навсегда. От шрама к шраму.