Если ты поздно понял, что это была любовь
— Мама, я Катарину не лублу, — моей немецкой племяннице, несмотря на русскую маму и русскую школу, «ю» не дается. Но, благодаря этому, в нашей семье говорят именно так — не лублу.
В моем детстве такого произношения не было, но была нелубовь. В семье не лубили папину маму.
Когда думаю о бабушке, вспоминаю историю о том, как она выходила замуж. Послевоенное время. В деревнях ничего нет. Нижнего белья тоже. Без него в первую брачную ночь – никак. Ночью бабушка украла школьный транспарант. Раньше она работала в школе, так что знала здание хорошо. Из красного полотнища скроила трусы. Без букв не получалось. Сзади так и остались белые останки «С первым мая, товарищи!». Какие трусы, такая и свадьба.
Расписались в обед и разошлись работать. Увиделись глубокой ночью. Дед дождался, как стемнеет, и выселками, чтоб никто не видел, пришел с чемоданчиком.
— Стыдно было, — вспоминала бабушка.
— А чего стыдно? – я примеряю ситуацию на себя.
— Так соседи скажут: «бесприданник». К жинке пришел жить.
— А ты его любила? — мне почти тридцать, но вопрос-то вечный.
— Какая любовь! Война только закончилась. Мужиков не было. Мне повезло, что он, контуженный, достался. Но характер был — ужас. Я пришла домой из ЗАГСа и сразу в дневнике написала: «Вышла замуж в мае, всю жизнь буду маяться».
— А чего до августа не дотерпели? – продолжаю выпытывать.
— Впереди лето — как в деревне без мужика?
Мой папа не лубил бабушку за то, что младшего брата любили больше. За то, что не сложились отношения с отцом. За то, что рано уехал из дома. За то, что брату помогали, а ему нет.
Моя мама не лубила свекровь, потому что та каждый день не звонила, сочувственно не охала, гостинцы слала только деревенские, варенье да грибы. Никаких тебе хрустальных ваз или дефицитных колготок.
Мы с сестрой не лубили из чувства солидарности, заодно с родителями.
Дед бабушку тоже не лубил. Они месяцами не разговаривали. Деньги были раздельными, продукты тоже. Бабушка покупает пять банок тушенки, дед идет и приносит десять. Назло. Бабушка приносит бутылку водки — дед ящик. Бабушка перестраивает баню — дед на краю огорода ставит еще две. Он рано умер, оставив после себя запасов на ее двадцать долгих вдовьих лет.
Нелубовь при жизни не мешали бабушке регулярно носить на могилу деду дедову же водку, вести неспешные беседы, рассказывать то, что не удалось обсудить при жизни.
— Смотри, Коля, вот хлеб твой любимый, вот сала кусок, вот водка из твоих запасов. По 3.12 еще, — долго и подробно докладывала бабушка, сидя в оградке. — Смотри, какая Света большая стала. Ты ее видел шестилетней, а теперь ей двадцать, приехала вот к нам… Спи спокойно, не переживай. Ружье твое я почистила.
Во время последнего визита дедушкино ружье перекочевало мне в дорожную сумку.
— Никто не догадается, что это. Довезешь спокойно, — сказала бабушка. Полствола, обмотанные тряпками, торчали наружу. Я не просила ружье.
Заряженное и начищенное, оно всегда лежало у бабушки под кроватью. Дом был последним в деревне, дальше — глухие вологодские леса, размером с несколько Франций. Чужие не заходили, но свои иногда хуже чужих.
Бабушка любила стрелять, и талант гениальной меткости обнаружился еще в школе. Гордое звание ворошиловского стрелка не дало ей закончить школу. Шла война, учителей не хватало. Бабушку сняли с десятого класса и отправили на учительские курсы. В шестнадцать стрельчиха, как в шутку она себя называла, уже преподавала военную подготовку.
— Неужели выстрелишь, если к тебе залезут? — спрашивала я.
— И рука не дрогнет. Убивать не буду, но если так сложится — убью.
Бабушка не ошиблась. Автобус, поезд, такси, пересадка — ни разу никто не спросил о том, что торчит из моей сумки. Я вспоминала эту историю, когда перевозила ружье к сестре прятать, поскольку дома ждали обыск. Вспоминала, когда стреляли в меня. Вспоминала, когда могла выстрелить сама. Вспоминала, что бабушка говорила «убивать не буду». Не убила.
Когда мы виделись в последний раз, я увозила ружье, а она долго махала вслед. Перестав меня видеть, взяла палку, сняла нижнюю белую юбку и махала, как флагом.
Белым флагом бабушка безоговорочно сдавалась мне на милость.
Милость — остаться в памяти.
Милость — на веки вечные прекратить военные действия.
Милость — из нелубимой превратиться в любимую.
Я так часто вспоминаю маленькую старушку с длинной косой и белым флагом в руках, что не понимаю, как могли мы так редко видеться при ее жизни. После флага мы не увиделись.
Я благодарю Бога за эту историю. Для меня она про то, что любимым человеком может оказаться деревенский. Не сильно образованный. Очень консервативный. Способный хладнокровно убить. Никем не лубимый. Мертвый. Давно мертвый. И осознание его смерти может догнать тебя спустя много лет. И поняв это, ты будешь плакать в вагоне электрички солнечным воскресным утром, когда все радуются, а в воздухе висит ощущение летнего счастья.
Плакать потому, что ты так поздно понял, что сложные и редкие отношения и была любовь. Так много не спросил. Так и не сказал — я тебя люблю. Люблю, несмотря ни на что. Люблю, несмотря на Ничто.