Значение Айгунского договора (1858) проверено уже без малого двумя столетиями российской исторической жизни: в эти дни договору исполнилось 160 лет.
Простая банальность — мы, дальневосточники, имеем сегодня возможность говорить об этом договоре благодаря факту самого договора. К тому же этот договор и его последствия в очередной раз ставят перед нами совсем не риторический вопрос: что такое российский Дальний Восток, зачем он стране, что страна собирается или не собирается с ним делать. Ситуация с дальневосточным гектаром и с программой переселения свидетельствуют, что страна что-то собирается со всем этим делать, но с мыслями еще толком не собралась.
У Айгунского договора интересная судьба: он известен историкам, но практически неизвестен среднестатистическому россиянину. Или, скажем так, малоизвестен. В пору ранней молодости даже я, уроженец Амурского лимана, где совершалась когда-то легендарная миссия Геннадия Невельского, результаты которой и закрепил договор, что-то слышал об этом, но не более того. Не было акцента на этом событии. Никогда.
Почему? Трудно сказать. Может быть, потому, что главным героем договора был царский сановник (граф Муравьев), чей облик не совпадал с советскими историческими клише. А может, потому, что договор затрагивал сложные аспекты российско-китайских отношений, а у нас всегда отличались какой-то пугливой деликатностью в таких делах. Мне кажется, уже давно настало время сказать, что этот договор входит в первую десятку дипломатических побед нашей страны за все время ее существования. Причем сказать в учебниках, акцентно сказать, с нажимом. Почему соседи китайцы не стесняются говорить о неком «неравноправии» договора, а мы вечно чего-то стесняемся? Дождемся того, что наше стеснение будут воспринимать как молчаливую готовность переписать договор не в нашу пользу. Демаркация 2005 года (протока Казакевича) совершенно отчетливо воспринята соседями как территориальная уступка именно в логике начавшейся корректировки договора 1858 года. Все это до смешного напоминает управдома Буншу из фильма «Иван Васильевич меняет профессию»: «Да пусть забирают на здоровье, я-то думал, Господи! Забирайте…»
Интересный момент: если набрать в текстовом редакторе Word слово «Айгунский» и фамилию Невельской, то редактор подчеркнет их красным: он эти слова не знает. А ведь редактор-то локализованный, русифицированный. Тоже, знаете, показатель.
Существует несколько наиболее часто обсуждаемых в связи с Айгунским договором вопросов. Например, со стороны Китая постоянно муссируется тема «неравноправия» договора. На мой взгляд, здесь все просто и понятно: международные договоры неравноправны по своей природе: Нерчинский договор 1689 года был следствием проигранной русскими осады Албазина, Айгунский договор 1858 года — следствием энергичной русской инициативы, которую можно назвать инициативой Невельского; эта инициатива при активной поддержке Н. Н. Муравьева оказалась решающим фактором для закрепления дальневосточных рубежей России в их нынешнем виде. Решение внешнеполитических проблем всегда является производным от сочетания чьих-то ситуативных силы и слабости. По-другому не бывает. Вот только нельзя по таким призрачным поводам позволять навязывать себе комплекс исторической вины.
Еще одна тема — территория. Формально, по факту, к России в 1858 году отошло только левобережное Приамурье: нынешняя территория Амурской области, а также территория нынешних южной и центральной частей Хабаровского края. Однако геополитические последствия договора гораздо существеннее: без контроля над Приамурьем невозможны в составе России ни Забайкалье, ни в целом восточная Сибирь, это понимали уже первопроходцы XVII века, это предельно отчетливо однажды понял Г. И. Невельской, поэтому договор — он не только про приамурскую часть Дальнего Востока, он про всю ту Россию, которая находится между Байкалом и мысом Дежнева на Чукотке. А это, на минуточку, примерно одна треть страны.
Какими оказались исторические последствия договора? Я бы сказал коротко: спасительными. В четырех геополитических эпизодах, где речь шла о жизни и смерти нашего государства, российский Дальний Восток, результат договора, стал фактором выживания: в трех русско-японских войнах, в гражданской войне (где Дальний Восток чуть было не стал территорией политической альтернативы), в Великой Отечественной.
Высокий пел: «От границы мы Землю вертели назад — / Было дело, сначала. / Но обратно ее закрутил наш комбат, / Оттолкнувшись ногой от Урала». Песня удивительная по своей силе, а вот образ отталкивания «ногой от Урала» — не вполне точный: пружина наступления начинала свое движение именно от Приморья и Приамурья, и знаменитые «сибирские дивизии» под Москвой в декабре 1941 года на самом деле были в основном дивизиями дальневосточного формирования. Причина простая: на ДВ проходили обучение и держали т.н. «дальневосточный фронт» наиболее боеспособные части, еще недавно довольно ощутимо бившие японцев, которые можно было быстро перебросить по Транссибу. Когда говорят, что небольшое население региона не давало возможности формировать полноценное подкрепление, то забывают, что еще существовал Дальлаг (дальневосточное управление лагерей), который в условиях войны в количественном отношении, извините за исторический цинизм, оказался самым ресурсным: заключенных (за исключением политических) в массовом порядке призывали на военную службу, обучали на дальневосточных полигонах и посылали на фронт.
И последнее. Обычный взгляд на карту позволяет умозаключить, что Россия является океанской державой. И не благодаря Арктике (в которой, кроме аборигенов, научились выживать только россияне и норвежцы), а благодаря своему тихоокеанскому побережью — результату Айгунского договора. Совершенно очевидно, что атлантический ареал геополитики постепенно заменяется тихоокеанским и что Россия без своего громадного берега на северной Пасифике не имеет никаких шансов играть заметную роль в геополитике новейшего времени. Тем печальнее близорукий взгляд, который рассматривает Дальний Восток как территорию транзитов и сырья и видит в этом лучшую перспективу для земли, которую носитель этого взгляда не знает, как осваивать. Территория чужого транзита — печальная роль. Тут особого выбора нет: или отказаться от этого взгляда и начать полноценное освоение, или смириться с перспективой постепенной социальной деградации территории и реальной угрозой ее потери. Т.е., по сути, с перспективой отказа от Айгунского договора.
Иными словами: мы или соблюдаем договор, подписанный не только рукой генерал-губернатора графа Николая Муравьева, но прежде всего и главным образом — волей и решимостью наших предков, или скромно отмечаем его юбилеи, отказываясь от него по существу.