Уличные бои за Гродно были жестокие. Командира нашей роты ранило, его санинструктор перевязывает, а он кричит: «Не останавливаться, вперед». Мы выскочили, побежали к следующему дому, а немцы такой огонь по нам открыли, что все обратно в дом заскочили, а меня отсекли огнем и я один остался.
А тут немцы в атаку пошли, а я один, жмусь к подъезду дому. Немцы бегут, штыки наперевес. Кто-то из них меня заметил, и четверо немцев отделились от атакующих, и в мою сторону. А у меня в автомате патроном нет и перезарядить не успеваю. Рядом со мной наш пехотинец убитый лежал, и я его винтовку схватил. У нее штык примкнутый был. Я попытался выстрелить, а в ней патроном нет.
Я думаю, что немцы меня взять в плен хотели, иначе бы просто расстреляли, не подходя ко мне близко. Самого ближнего я штыком заколол, он упал. Штыком я неплохо работал.
До сих пор с благодарностью своего старшину вспоминаю, который нас у чучел тренироваться до изнеможения заставлял. Мы тогда злились на него, считали, что рукопашных боев в современной войне не будет, и все будут решать танки и самолеты.
Тогда другой немец попытался меня своим штыком достать, но я отбил его удар. Его штык только скользнул по боку распоров гимнастерку, а я только слегка ткнул его. Сильно нельзя было бить. Иначе штык может в теле застрять. Я это уже хорошо знал. Немец падать стал, а я винтовку дернул назад, а так как другой немец рядом уже был, я почти без замаха, с разворотом, ударил его прикладом в челюсть.
И все это так быстро происходило. Я даже удивляюсь, как это у меня получилось. Я все на автомате делал. Отбил, сделал выпад, отскочил, ударил прикладом.
А последний немец, как будто в ступоре был, видимо так подействовало на него гибель его товарищей. Он начал пятиться, я его бью штыком и вижу в его глазах такой ужас, что этот взгляд мне часто потом снился. Это был взгляд человека, который знает, что сейчас он умрет и ничего не может сделать. Мне даже показалось, что я его не ударил, а он уже падать начал.
Мой автомат в стороне валяется, винтовка без патронов. Тогда я подхватил карабин убитого мною немца и в подъезд заскочил, а самого трясет. Забежал в какую-то квартиру на первом этаже, подошел к окну. Немцы не видят меня, атакуют дом, где наши обороняются. И я под шумок начал их расстреливать в спину. Конечно, сейчас можно сказать, что стрелять в спину подло, но это война и там правил нет. Было только желание, выжить.
Но стрелять особо нечем было. В карабине всего пять патронов. Но, троих немцев я успокоил навеки. Тогда я решил выскочить через черных ход и попытаться пробиться к своим. Выскакиваю на улицу и нос к носу сталкиваюсь с немецким офицером.
Он в меня стреляет в упор, я только успел в сторону мотнуться, оступился и упал. А немец, видимо от неожиданности, промазал. Точнее не промазал, а попал мне в ногу. Он снова наводит на меня пистолет, нажимает на курок. Мне кажется, у меня вся жизнь перед глазами промелькнула и все как будто замедлилось.
Я вижу, как офицер поднимает пистолет, наставляет его на меня и его палец жмет на спусковой крючок. И все это так долго мне кажется, но сделать ничего не успеваю. И вот, он нажимает на курок, а выстрела нету. Возможно, у него патроны кончились, а может патрон перекосило.
Он начинает пистолет передергивать, но я, схватив карабин за ствол, со всего размаха, ударил его по ногам. Я даже слышал, как хрустнула кость. Как будто сухая ветка сломалась. Немец уронил пистолет, заорал от боли и упал, а я на него сверху навалился. Он пытается меня скинуть с себя, а я дотянулся до кортика, что у него висел на поясе и ухитрился его выдернуть из ножен. Так немец и погиб от своего оружия.
Я, вгорячах, в подъезд заскочил, один кортик только в руках. Сам в крови, и в своей, и этого немца. Забился в подвал, но контратаку наши быстро отбили. Я потом снял ножны с этого офицера и пистолет его забрал. Оказывается, он тоже все патроны расстрелял, поэтому я и спасся. А кортик я потом нашему комбату подарил, уж больно он ему понравился.