Есть у меня большая кастрюля. Старая, эмалированная, десятилитровая, с чёрными сколами – в которые заглянуть: улетишь в советское прошлое, откуда кастрюля родом. Таскаю её за собой много лет, как реликвию, как чашу, блин, Грааля. Меняются квартиры, я забываю лица и голоса подруг, дети выросли – а кастрюля тут как тут, не избавиться. Я два раза в разводе, зато кастрюля всегда со мной, фиг отделаешься. Она мне уже родней, чем жена. Я никогда ничего не варю в ней, не квашу капусту. И никакой тут сентиментальности или ностальгии. Да, из дома в дом я вожу с собой семейные фотоальбомы в бордовых обложках и белый, с золотыми узорами стеклянный кувшинчик в форме петуха – потому что это родное, это мама, это детство. В кастрюле нет совсем никакой ценности, с ней не связано нежных воспоминаний, она, честно говоря, давно меня бесит: занимает место, старая звенящая стерва. Пусть и на самой дальней полке, но занимает.
Однако раз в году, на десять дней старуха становится царицей квартиры. Я ополаскиваю её и ставлю на самое видное место. Она щурится сколами на ярком свете: «Что, хозяин, не можешь без меня?» Не могу! Потому что отключают горячую воду. И я грею воду на плите в пятилитровой советской кастрюле. Она – мое спасение: вместительна и неприхотлива. А потом убираю, забываю старуху на год.
…Когда помру, отвезите меня в крематорий, пепел засыпьте в эту кастрюлю, залейте кипятком, накройте крышкой и закопайте меня с ней поглубже. На Страшный суд я приду не один. Я приду, гремя пятилитровой советской кастрюлей.