Кисонька была блаженная. Маленького росточка, с детским голосом. Она все мыла и чистила на десять раз. Оттого и прозвище, кошки же себя вылизывают.
Когда совсем повредилась в уме - Кисонька иконы таскала на речку и там натирала песочком, как сковороды. Натирала лики и шоркала, шоркала, пока иконы не становились как разделочные доски или как закрытые ставни.
Все уже и не помнили даже, что зовут ее Анна Николаевна.
Жила на окраине, хатка под стать - размером с узелок. И сама лёгкая какая-то (потому что без грехов?). Как птичка, будто в кулачке можно удержать.
А в избе у неё - две больших иконы (размером с дверь и окно) Богоматери и Николая Чудотворца. И Кисонька рядом с грехом своим с макову росинку, молится.
Не для хатки её иконы эти писали богомазы, а для местной церкви, что когда-то порушили большевики. Ну как порушили - сделали из церкви зернослад. А Кисонька (тогда еще Анна) иконы эти спасла и сохранила. Батюшка ей так повелел.
Этим большим иконам повезло больше других. Они выжили сначала благодаря кисонькиной богобоязни, а потом благодаря ее немощи: не смогла старушка донести их до реки, чтобы пошоркать-помыть от грязи этого мира. Больно тяжелые. Под окладами еще.
А однажды темным зимним вечером в дверь Кисоньки постучали. И она открыла.
- Гони, бабка, пенсию!
Зарплаты тогда не платили, колхоз развалился, жрать было нечего, и свои же деревенские, озверев вконец, Кисоньку и убили.
Потом парней этих, убийц, нашли.
А сельчане тихо, возле магазина, в очереди за хлебом, обсуждали то, что усердно запротоколировал участковый.
Что бабка даже не сопротивлялась. Что денег воры не нашли (кто знает, может, Кисонька постирала и их). Убийцы взяли из сундука кадило батюшкино да медный колокольчик - вот все кисонькино богатство. Содрали оклады с икон и сдали все это в пункт приемки цветмета. Выручили на выпивку и закуску. А с колокольчиком этим, кстати, играла поповна, дочь священника.
- Убили бабку ее же молотком, у неё в сенцах его нашли. Так, ироды, ударили Кисоньку по темечку, что у неё два зуба вылетели последние, - качали головами сельчане.
- Ее бог сразу в рай заберет - вздыхали пенсионеры и шли домой, запирали большие ворота на оглоблю, а сенцы - на два крюка.