Сварить курицу-2

Читайте в нашем журнале Часть 1 повести "Сварить курицу".

Автор: Юрий Копылов

Часть 2

Когда, наконец, всё заводское оборудование до последнего станка было демонтировано и отгружено, оставалось только подмести ставшими непри­вычно пустыми и гулкими просторные цеха. Всех эвакуируемых работников завода разместили в длинном составе стареньких пульмановских вагонов, прибывшем прямо на заводскую железнодорожную ветку. В вагоны прихо­дилось забираться с хрустевшего под ногами гранитного щебня по крутым ступенькам, хватаясь за наспех протёртые проводницами промасленной ве­тошью вертикальные поручни. Суматоха посадки с перекличками продолжа­лась несколько часов подряд.

В первой половине ноября 1941 года эшелон прощально протяжно гуд­нул не­сколько раз пыхтящим паровозом, вызвав заблудившееся между поки­нутыми цехами убегающее, скачущее эхо. Затем выпустил спереди облако шипящего белого пара; первый раз дёрнулся, весело оповестив пронзитель­ным свистком, что это не последний раз, потому что опытных машинистов отправили на фронт; раскатал вдоль вагонов перестук железных буферов и медленно тронулся в длинный и долгий путь. На сером мёрзлом щебне же­лезнодорожного по­лотна стояла, постепенно удаляясь назад и тая, маленькая группка людей в зимней одежде и долго махала покрасневшими обнажён­ными руками, прощаясь, возможно, навсегда.

Остался Гришка Поляков, которого забрали в горком на ответственную партийную работу. Остались Лазарь Куницын, Сергей Давыдов и ещё не­сколько молодых рабочих-комсомольцев, которые решили отправиться на фронт добровольцами.

От Советского Информбюро. Вечернее сообщение.

В течение дня наши войска вели бои на всём фронте, особенно упорные на Волоколамском, Харьковском и Таганрогском направлениях. После многодневных ожесточённых боёв, в ходе которых противник понёс огромный урон людьми и вооружением, наши войска оставили г. Волоколамск…

Мебель сидел рядом с женой на нижней полке, выставив согнутые в ко­ленях ноги в узкий проход, и дремал. Все, кто проходил вдоль вагона, неиз­менно задевали его острые колени и чертыхались. В этот миг свешиваю­щаяся голова его вздрагивала, и брови взметались вверх. Руки он прятал в рукавах засалившегося рыжего пальто. Длинная, как у общипанного гуся, шея его была обмотана грязным красным клетчатым шарфом.

Казавшийся бесконечным железнодорожный состав из пыльных, покры­тых паровозной сажей пульманов в очередной раз дёрнулся, как в предсмертной судороге, возвестив об остановке далёким протяжным гудком. От паровозного тендера покатилась назад усиливающаяся по мере прибли­жения к вагону волна последовательного лязга буферов. За две недели пути все почти привыкли к этому внезапному дёрганию и, как только начинался изда­лека лязгающий, скрежещущий металлический перестук, хватались за­ранее кто за что попало: за стойки, края нависающих полок, дверные ручки, тонкие стенки вагонных переборок.

Отяжелевшая голова спящей Берты мотнулась из стороны в сторону, пе­рекатывая по подушке едва заметную вмятину. Захворавшая жена Мебеля открыла помутневший взгляд и тотчас вновь прикрыла потемнев­шими ве­ками глаза. Технолог Алексей Копытин ругнулся и поднял свалив­шийся с от­кидного столика под окном загремевший пустой жестяной чайник, с которым он бегал на станционных остановках за дармовым кипятком. В со­седнем купе заплакал ребёнок. Он всегда плакал, когда состав дёргался, ос­танавливаясь или отправляясь после стоянки в дальнейший путь. Жена Ко­пытина, краси­вая черноволосая Ревека, с длинными ресницами и густой чёл­кой, закрывав­шей почти до самых бровей бледный выпуклый лоб, сидевшая в углу на нижней полке, качнулась вместе с вагоном, взглянула наверх, где лежал сын Шурка, и продолжала невозмутимо вязать на слабо поблёскиваю­щих спицах грубый шерстяной носок. Время от времени она вытягивала и расправляла серую, свитую из нескольких волосатых нитей пряжу от клубка, лежавшего на прикрытых чёрной лоснящейся юбкой острых коленях.

Большую часть времени Шурка проводил на третьей, если считать снизу, верхней багажной полке, под самой крышей вагона. Вентиляция не работала, поэтому там, наверху, было душно, зато намного теплее. Там можно было прятаться от позора, покусывая губы, и разглядывать разные ин­тересные медные, позеленевшие штучки на закруглённом потолке. На проти­воположной полке, на стареньких чемоданах, были разложены для просушки немного свисавшие вниз его мокрые простыни с крупными жёлтыми пят­нами. Играть Шурке внизу было нечем, и мешали взрослые. А здесь, наверху, никто не мешал, и он воображал себя стоящим с подзорной трубой на капи­танском мостике пред­водителем славного отряда пиратов, плывущего под всеми па­русами на бы­строходном корабле по бурному морю. Освободив­шаяся, после того как он забрался на верхотуру, средняя полка с лежащим на ней скомкан­ным одея­лом представлялась в его воображении островом сокро­вищ, куда корабль с «Весёлым Роджером» на мачте должен был вскоре при­стать. По­душка изо­бражала высокие горы, где находилась тайная пещера со спрятанным в ней сунду­ком, пол­ным золотых монет и сверкающих драго­ценных камней. Лязги бу­феров в Шуркиной игре были салютующими зал­пами корабельных пушек, возве­щающими о входе пиратского корабля в го­лубую заветную га­вань.

Со средней полки справа свесилась большая нечесаная голова лекаль­щика Виктора Маслова. В уголке рта прилип промокший от слюны серый окурок. Папирос у Виктора давно уже не было, последние кончились три дня тому назад, и этот окурок создавал призрачную иллюзию вожделенного ку­рения горького, обжигающего грудь дымным теплом табака. Маслов зажму­рил один глаз, скривился и громко поскрёб толстыми пальцами с грязными ногтями в круглом крутом затылке.

– Снова здорово! – произнёс он хриплым голосом. – Приехали! Как дёр­гает сукин сын! Будто товарняк с песком гонит, а не живых людей везёт. Ну, и вонища здесь! Не продохнуть, честное слово, как в свинарнике. Эй, там на­верху, моряк с полки бряк, погляди, не видать ли земли.

– А поди ты… проветрись! – буркнул недовольный напоминанием неде­ликатного Маслова о Шуркином недуге Алексей Копытин и посмотрел в окно, почти прижавшись тонким носом с пшеничного цвета, давно нестри­женными усами под ним, к обледенелому снизу стеклу. – Ни черта не видно. Одна голая степь. И столбы, столбы, столбы, как кресты, с проводами.

– Мебель! – позвал Маслов и протяжно, с завыванием зевнул.

Мебель поднял настороженный взгляд в ожидании грубости или откро­венного хамства, ничего хорошего от этого нахала он не ждал.

– Ты уже-уже сварил свою жигную кугочку? – нарочито карикатурно картавя, спросил Маслов.

– Перестань! – сказал Копытин.

Мебель ничего не ответил на оскорбительный вопрос Виктора и вздох­нул. Согнувшись в три погибели, он достал, тяжко кряхтя, из-под нижней полки, на которой лежала больная Берта, боль­шую, закопченную снизу и чуть с боков алюминиевую кастрюлю и пошёл смешной, переваливающейся походкой Чарли Чаплина в конец вагона. В там­буре и у выхода в него, на­против половинного купе проводниц, толпились люди, лениво пере­говарива­ясь, дабы почесать соскучившиеся языки.

– Слазь!

– А куда тут слазить? Чисто поле. И ветер насквозь.

– Всё равно слазь, тебе говорят! Ноги размять.

– Холод собачий… Бр-р! Жрать охота, хоть волком вой. Одно название, что человек. А ежели разобраться – сплошное недоразумение…

– А ты попей студёной водицы. Ведро воды заменяет пятьдесят грамм мяса. Два выпьешь – сто будет. Много раз наукой доказано.

– Гы-гы-гы! Во даёт бродяга. Закон-тайга…

– Заткнись, ты – урод!

– Видать, никогда не доедем. Пятнадцатые сутки пошли. А мы всё едем, едем в далёкие края. Конца краю не видать. Скорей бы уж приехали, в самом деле. Надоело до чёртиков.

– Больше стоим, чем едем. Это не езда, а сплошная морока.

– А чего вы ждали? Эшелон. Война.

– Эй, проводница! Сколь стоять будем?

– А пёс его знает! Мне не больше твово известно. Может час, может – два. А может быть, сейчас поедем. Далеко от вагонов не отходить. Никто ждать не будет. Останетесь – пеняйтесь на себя.

– Слазь, чего застрял! Дай другим сойти!

Мебель, бережно, будто ребёнка, держа перед собою на полусогнутых руках кастрюлю, осторожно спустился с щебёночного железнодорожного полотна на покрытую жухлой травой и облетевшими с редких, почерневших деревьев бурыми листьями мёрзлую землю. Когда он спускался на дрожав­ших ногах с замасленной жирной сажей насыпи, то поглядывал себе под ноги, отводя в это время кастрюлю в сторону. Он стал искать подходящее для костра место. Это была уже вторая попытка сварить курицу.

Вчера на полустанке Мебель занимался потрошением и разделкой тушки. В это время обессилевший от жажды чёрный паровоз, гремя сцепками и буферами, от­це­пился от грязно-зелёного состава. После этого, пыхтя и ма­неврируя по путям, подкатился, лихо пробуксовывая красными колёсами с тяжё­лыми ли­тыми проти­вовесами и чёрными шату­нами, под высокую гидро­колонку с брезентовым рукавом, напо­минавшую огромную букву «Г», и там жадно долго пил воду, отду­ваясь клу­бами свистящего, горячего пара.

Сначала Мебель старательно выщи­пал своими жёсткими пожелтев­шими ногтями из небольшой тушки курицы остатки перьев и волоски пуха. Потом ост­рым перочинным ножиком немецкой фирмы Solingen, сохранив­шимся ещё от приснопамятной берлинской жизни, он отрезал, как заправ­ский мясник или даже опытный хирург, куриную голову и когти на лапах. Содрал с лап жёлтую чешуй­чатую кожу и сделал от выступающей вперёд горбом грудки до мягкой бес­стыжей гузки длинный глубокий разрез. Через этот зияющий разрез выдрал пальцами склизкие негожие внутренности, следя за тем, чтобы не повредить ядовитый желчный пузырь, и бросил их подвернувшейся голодной собаке, которая хватала жадной пастью куриные кишки на лету и тотчас глотала их, не жуя.

Мебель вычистил тугой, как мячик, желудок птицы от не переварен­ных остатков пищи, похожих на комок мокрых грязных опилок, и множества мелких камешков вперемешку с песком. Освободившийся от всего лишнего желудок он вывернул, будто носок, наизнанку и легко стянул с него плотный, как резина, выстилающий рубчатый слой горчичного цвета. Собака была в шоке от не­ожиданно привалившего ей счастья, она трусливо и заискивающе виляла не­чистым, свалявшимся хвостом и смотрела на человека ждущим, на­сторожен­ным взглядом, готовая тут же метнуться прочь.

Мебель сложил вычищенные жалкие останки курицы в кастрюлю, на­крыл её искривленной крышкой и поплёлся, осторожно перешагивая через рельсы, по шпалам, стараясь попадать на каждую из них, к тому железнодо­рожному пути, где стоял пыхтящий паровоз и набирал в тендер воду. Там он под струями хо­лодной, льющейся из брезентового рукава воды, обмочив ру­кава пальто, тщательно промыл разделанную курицу, отдельно тощую тушку с пупырчатой, будто озябшей, кожей, отдельно желудок и нежный ливер, но­ровящий выскользнуть из пальцев.

Вернувшись к неказистому, с тёмными окнами, одноэтажному, рыжему зданию полустанка, Мебель попытался развести костёр около стены здания, загораживающей его от ветра. Кастрюлю с водой и плавающей в ней, как утопленник, вверх спиной, курицей он поставил на положенные друг на друга грязные кирпичи, валявшиеся неподалёку. Но как только разгорелось не­большое пламя, облизывая огненными языками дно кастрюли и покрывая его сажей, раздался призывный гудок паровоза. Мебель натянул на покраснев­шие от холода руки влажные варежки, схватил кастрюлю за ручки, напоми­навшие оттопыренные уши нашкодившего на большой перемене мальчишки, и неловко по­бежал, расплёскивая на ходу воду, к своему вагону.

Так было вчера.

А сегодня курицу уже не надо было разделывать, предстояло лишь сва­рить её на костре. Задача казалась совсем несложной. Мебель разыскал два больших круглобоких камня. Они были очень тяжёлые и холодные. Он под­катил, упершись ногами в землю, словно мифологический вечный трудяга Сизиф, один камень к другому и попытался поставить на их покатые края ка­стрюлю. Она сильно накренилась, установить её ровно никак не получалось, потому что камни были разной высоты. Дно и бока кастрюли закоптились ещё вчера. Она покачнулась, грозясь опрокинуться, когда он пытался её по­править, на камни выплеснулось немного воды. Мебель успел подхватить её и перепач­кал руки в жирной саже. Наконец, после долгих подсовываний под камни об­ломков кирпича и кусочков щебня, удалось кое-как непослушную кастрюлю установить, чтобы она больше не фордыбачила и стояла относи­тельно ровно, готовясь принимать пламя костра.

Мебель старательно скомкал газету, прихваченную из уборной вагона, потом не­много расправил и подсунул её под дно кастрюли между камнями. Сверху на скомканную газету напихал крест-накрест припасённых со вче­рашнего дня тонких чёрных веточек, которые, словно опытный факир, выни­мал из карманов драпового пальто. Шарф всё время своевольно разматы­вался, оголяя жилистую, морщинистую шею. Мебель поправлял его свобод­ной рукой, то и дело чертыхаясь.

Он обложил этот за­ботливо сложенный очаг собранными рядом валяв­шимися сучьями, стараясь устроить из них подобие небольшого наклонного шалашика, напоминавшего индейский вигвам, чтобы дрова сушились дымом, перед тем как загореться. Ноги в коленях и поясница за­ныли знакомой заста­релой болью. Мебель, кряхтя и постанывая, разогнулся с трудом и по­лез в карман за спичками. Слава богу, они не отсырели. Он долго чиркал и чиркал о шерша­вую плоскость коробка одну спичку за другой, но всё никак не полу­чалось донести до бумаги рвущееся под порывами ветра маленькое, трепе­щущее, как крыло мотылька, жёлтое пламя. Наконец оно зацепилось за рва­ный край газеты, бумага затлелась и разом вспыхнула. Несколько тоненьких веточек занялось, потрескивая и стреляя красными искрами.

Мебель опустился на колени и стал дуть. При этом он набирал полную грудь морозного воздуха, закатывал брови, жмуря глаза, и надувал небритые щёки пузырями, как трубач в духовом оркестре. Лицо Мебеля озарялось баг­ровым отсветом. Когда он начинал дуть, веточки местами делались огненно красными, и пламя на мгновение исчезало, но, получив слабую порцию жи­вительного ки­слорода, старалось вспыхнуть вновь. Однако вскоре огонь окончательно обессилел и погас. От костра пова­лил едкий дым, уносимый в стороны поры­вами ветра. Мебель закашлялся и растёр костяшками пальцев слезящиеся, обесцветившиеся глаза. Он попытался с помощью ос­тавшихся клочков га­зеты снова разжечь костёр, но в это время раздался пре­рывистый гудок паро­воза и вслед за ним крики проводников: «По вагонам!» Лязгнули безжало­стно буфера, предупреждая что машинист шутить не наме­рен. Ме­бель вздрогнул, схватил онемевшими пальцами за ручки едва начав­шую со­гре­ваться кастрюлю и побежал мелкими шажками к эшелону. Он держал каст­рюлю на вытянутых руках, тщетно пытаясь не расплёскивать воду. Он зады­хался и испытывал острое желание упасть лицом в землю.

После свежего степного воздуха в купе ощутимо пахло мочой.

– Как дела, «моряк»? – весело спросил вошедший вслед за Мебелем Вик­тор Мас­лов. – Ещё не просохли твои паруса?

Мальчик, лежавший на третьей полке, ничего не ответил. Состав, дёр­нувшись напоследок, тронулся, медленно набирая скорость. За тонкой стен­кой в соседнем купе газосварщик Николай Лагутин принялся ковырять соб­ранный им детекторный приёмник. Иногда ему удавалось выудить из эфира, кроме свиста и хрипа, отдельные едва слышные голоса и даже звуки незна­комой, заунывной восточной музыки.

Берта спала. Последние дни она почти всё время спала. Из окна сильно дуло, поэтому она повязала голову вязанным шерстяным платком, каким по­крываются зимой в русской деревне простые бабы. Нос у Берты стал острый и какой-то совсем чужой. Мебель засунул под нижнюю полку кастрюлю, по­додвинув её ногой, присел на краешек полки рядом с женой, прислонил го­лову к деревянной переборке и устало закрыл глаза.

От Советского Информбюро. Вечернее сообщение.

Наши войска вели упорные бои на Ленинградском,Волховском и Тульском направлениях. В воздушных боях и зенитным огнём сбито 37 немецких самолётов, наши потери 11 самолётов. После ожесточённых боёв, в ходе которых противник понёс огромные потери в живой силе и технике, наши войска оставили город Ефремов…

Рабочий район Веддинг на северной окраине Берлина был особенно ску­ченным. Мебель никогда не задумывался над тем, пахнут ли города и во­обще возможно ли это. Однако запах Берлина въелся в его память на всю жизнь и даже часто снился ему, много лет спустя. Этот запах был ни с чем не сравним, но всегда связывался невидимыми нитями только с этим громад­ным, жёлто-серым городом.

Серые, мрачные, одинаковые дома стояли почти вплотную друг к другу. Из окна одного дома сквозь окна другого, стоящего напротив, было видно, чем там занимаются люди, когда возвращаются с работы. В тесном дворике четырёхэтажного дома, в котором жил Мебель с молодой женой, красавицей Бертой, росла одна-единственная липа. Она была всеобщей лю­бимицей. Ста­рый Макс, живший на первом этаже, поливал эту липу из жес­тяной лейки и мыл нижнюю часть корявого ствола тряпкой. Он курил трубку, и усы его пожелтели, а зубы почернели от долгой жизни. Над ним смеялись и говорили, что он вы­жил из ума. Не смея­лись только дети, они часто помогали старику ухаживать за липой. Мебелю и Берте повезло: окна их маленькой уютной квартирки на третьем этаже выходили прямо на рос­кошную крону дерева. Правда, буйная листва в первой половине дня загора­живала солнце, но это неудобство мало ощуща­лось, так как в это время дня никого не было дома.

Мебель приходил с работы домой раньше Берты. Он ставил на неболь­шую газовую плиту разогревать вчерашний суп и поджаривал на сковородке тонкие ломтики хлеба на маргарине, а иногда и на сливочном масле. В рас­крытое окно доносился лопочущий ше­лест листьев, а когда наступала летняя пора – вдыхался с наслаждением пря­ный, сладкий, восхитительный запах цветущей липы. Мебель чутко прислу­шивался к шагам во дворе, по стуку каблуков на мощёном гранит­ными плит­ками тротуаре он научился почти безошибочно определять, кто возвращается в дом или выходит из него. Когда шла Берта, её каблучки вы­стукивали часто-часто и особенно звучно. Мебель уменьшал пламя горелки и спешил на­встречу жене.

Арест Мебеля стал для всех обитателей дома на Метцштрассе полной неожиданностью. Да он и сам не мог толком объяснить, каким образом очу­тился в самой гуще демонстрации и даже нёс в руках какой-то лозунг, прочи­тать который так и не успел. Впоследствии он самому себе, жене, друзьям и знакомым объяснял свой опрометчивый поступок тем, что был до крайности возмущён этим под­лым убийством Карла и Розы.

Два дня Мебеля продержали в полиции, дознаваясь, кто был истинным организато­ром и подстрекателем демонстрации. Ничего, естественно, не до­бившись, охранители порядка записали имя, год рождения, место прожива­ния, место работы и отпустили вместе с другими, такими же, как было ре­шено, случайными участниками. Когда на следующее утро Мебель, понурив виноватую голову, с нехорошим предчувствием пришёл на работу, Ганс Гу­бер, хозяин авто-слесарной мастерской вызвал его к себе в тесную конторку и подал, поджав губы, расчёт, от­водя глаза в сторону.

– Мне нужны старательные работники, а не пустые бездельники, – ска­зал он и больше не приба­вил ни слова.

Около трёх месяцев Мебель болтался без работы, пока профсоюз не уст­роил его подсобным рабочим на металлообрабатывающий завод. От дома до него приходилось ездить больше часу на трамвае с двумя пересадками. Ровно через год его перевели на должность слесаря, а ещё через год он всту­пил в коммуни­стическую партию Германии. Узнав об этом, Берта заплакала и, размазывая слёзы по лицу, проговорила, запинаясь, что у них, кажется, скоро будет ребё­нок. Старый Макс, насупившись и попыхивая из-под пожел­тевших, вислых усов большой, дешёвой, об­горелой курительной трубкой, ска­зал неодобри­тельно:

– Зря вы это затеяли, Мебель.

– Ты прав, Макс, – ответил, вздохнув, Мебель.

Когда Берта лежала в родильном доме фрау Хольт, Мебеля арестовали в четвёртый раз. Он не смог навестить жену и передать ей букетик фиалок. Как договорились заранее, ещё до ареста, Берта, не дождавшись возвращения мужа к мо­менту регистрации, назвала первенца Робертом.

После указа Эберта германская коммунистическая партия перешла на не­легальное положение. Повсюду начались массовые аресты. Мебелю при­шлось покинуть уютную квартирку у старой липы. Два года прошло в скита­ниях. Мальчик рос очень тихим и болезненным. Берта тоже часто простужа­лась, и врач-пульмонолог сказал, что у неё плохие бронхи. Однажды това­рищи по ячейке предупредили Мебеля о том, что за ев­реями установлен осо­бый надзор. Оставаться в Берлине, да и вообще в Гер­мании было опасно.

Осенью 1925 года Мебель вместе с женой и малолетним сыном эмигри­ровал через Польшу в Советскую Россию. Вскоре он стал работать на мос­ковском заводе шлифовальных станков «Самоточка». Первое время семья эмигрантов жила в общежитии. Роберта устроили в заводской детский сад. Берта пробовала робко протестовать, но иного выхода не было. Она стала преподавать немец­кий язык в школе, одновременно учась русскому у своих учеников. Они на­зывали новую учительницу «немкой» и дразнили её жидов­кой. Получалось довольно смешно: немка–жидовка.

Через два года родилась дочка. Её назвали русским именем Наташа. Ме­белю дали небольшую комнатку в доме на Сущёвском валу. В квартире было ещё три семьи. Утром приходилось, пританцовывая, дожидаться своей очереди в уборную, потому что все торопились на работу в одно и то же время. Умывались на кухне холодной водой из-под медного крана с ворот­ком. В ванной стояла крашенная тёмным суриком дровяная колонка, но она никогда не работала. На лежащем на эмалированной ванне де­ревянном щите, с постланным поверх ват­ным тюфя­ком, спал в этой каморке брат со­седки, прие­хавший учиться в Мо­скву на артиста.

Русский язык Мебель освоил с трудом и говорил всю жизнь потом с ак­центом. В отличие от отца Роберт освоил новый язык очень быстро и, когда перешёл в четвёртый класс, его речь практически ничем не отличалась от речи его русских сверстников. Однажды он спросил:

– Па, кто такой Гитлер?

– Гитлер? – Мебель высоко поднял брови. – Фашист. Его настоящая фа­милия Шикльгрубер. А почему ты об этом спросил?

– У нас в школе мальчишки так дразнят завуча.

– Это плохо. Ты никогда так никого не называть.

– А почему евреи бывают немецкие и русские?

– Потому что одни живут в Германии, а другие в России.

– А мы какие?

– Немецкие.

– А почему мы живём в России?

– Слушай, Берт, это долго объяснять. Иди лучше делать уроки.

Роберт замолчал, задумался и минут через десять спросил:

– Скажи, па, а еврейские евреи бывают?

– Берт, я же тебе русским языком сказал: иди делать уроки. Ты разве не слышать? – Мебель взял со стола газету «Правда» и развернул её.

В 1936 году Мебеля арестовали. Он уже к этому привык, хотя на этот раз не понял за что. В Германии хоть было понятно за что, а здесь, в Совет­ской России, – нет. Его остановили, когда он возвращался с работы домой, посадили в чёр­ную машину со странным женским именем «эмка» и отвезли на Лубянку. Вскоре его пере­вели в Бутыр­скую тюрьму поближе к дому.

Тюрьма находилась за высочен­ной кирпичной сте­ной, и было странно, что вдоль этой стены по улице торопятся, как ни в чём не бывало, обычные прохожие и бегают, светя разноцветными огнями, дзинькая и скрежеща, красные весёлые трамваи. Берта звонила в ми­лицию, городские больницы, институт скорой помощи имени Скли­фосов­ского, морги, но ничего не могла узнать. Через неделю ей откуда-то по­зво­нили и сказали, что муж временно находится под следствием и что она может при­носить ему передачу один раз в месяц. Берта долго плакала, смор­каясь в но­совой платок. Вскоре, в один из хмурых, тоскливых дней Роберт пришёл из школы с большим синяком под глазом. На встревоженные вопросы матери он уп­рямо отве­чал, что упал и ушибся об угол стула.

Три года спустя Мебель внезапно вернулся домой, так ничего до конца и не по­няв. Он узнал, что его любимица Наташа скоропостижно умерла от крупозного воспаления лёгких. Повзрослевший сын Роберт встретил отца холодно, как будто не мог ему чего-то простить. Берта по­ста­рела и распол­нела, она устроилась работать на кондитерскую фабрику «Большевик» об­резчицей полуфабрикатов. Ме­бель мало изменился, только теперь многие зубы его были металлические, и густо прибавилось седины. Он ничего не рассказывал, словно дал клятву молчать до конца жизни.

В июле 1941 года Роберта со второго института «Станкин» призвали в армию. От него не было ни одного письма. В конце августа пришла похорон­ная: «Рядовой Роберт Генрихович Мебель пал смертью героя, защищая Ро­дину от немецко-фашистских захватчиков…»

Продолжение следует...

Нравится повесть? Поблагодарите Юрия Копылова переводом с пометкой "Для Юрия Копылова".