Однажды мы с мамой ехали на дачу на электричке.
В вагоне было очень жарко, мы сидели у окна, но это совершенно не спасало от жары, и я с сочувствием смотрела на тех, кто вынужден стоять.
Маме позавчера захотелось на дачу. Она позвонила мне и попросила ее отвезти.
У нас с мужем одна машина на двоих, и муж сказал, что ближайшие два дня он без нее никак, а в понедельник берите, пожалуйста.
- Я отвезу тебя в понедельник, - сказала я маме.
- Мне надо сегодня или завтра.
- Но машина будет только в понедельник, - поясняю я.
- Всё ясно, - говорит мама обиженным тоном. - В понедельник уже не надо.
И кладет трубку.
Внутри меня просыпается раздражение.
Ну ей-богу, как маленький ребенок!
Как маленькая девочка, которой в силу возраста еще не понять, что весь мир не вертится вокруг ее желаний.
Я набираю мамин номер.
Я знаю, что этот обиженный тон - классическая манипуляция, и я осознанно поддаюсь ей, потому что боюсь непредсказуемости маминых поступков.
- Алло, кто это? - говорит мама в трубку домашнего телефона без определителя, хотя прекрасно знает, кто это.
- Это я, - зачем-то говорю я.
Внутри меня - целая палитра чувств: и злость на собственную мягкотелость, и раздражение в адрес маминых капризов и жалость к ней, бедной брошенной дочерью маме.
- Что ты хотела? Ты мешаешь мне собираться...
- Куда собираться, мам?
- На дачу.
- На дачу в понедельник.
- Я сегодня поеду. На электричке. На последней.
Сегодня пятница, вечер. Все оголтелые дачники мира утрамбуются сегодня в эту последнюю электричку. Вот зачем это всё?
- Мам, ну я прошу тебя, ну давай в понедельник, а? Ты пенсионер, какая тебе разница, когда ехать?
- Не хочешь везти - не надо . Я прекрасно доеду сама. Вокруг люди. Они увидят, что я еле стою, и уступят место...
Мама уверена , что поддаваться на ее манипуляции должны все. Хотя на самом деле не должен никто , даже я. Но я - дочь. И я люблю свою сложную маму . И не прощу себе, если с ней что-то случится.
- Мам, - вздыхаю я. - Давай тогда завтра утром. Я с тобой на электричке поеду. Сегодня не успею...
И вот мы в едем. В субботу утром. В под завязку забитом дачниками вагоне.
Я сижу и думаю, в какой момент мама вдруг стала невыносимо , как-то беспочвенно капризной, хотя раньше с ней всегда было можно договориться. И почему я со своим характером покорно превратилась в заложницу этих капризов.
Вдруг маме становится плохо.
Она бледнеет.
Давление. И духота.
Я знаю , что делать. Я вскакиваю, пересаживаю ее поближе к окну, достаю из ее сумки таблетки, даю запить, смачиваю носовой платок оставшейся водой, прикладываю этот "компресс" к маминому лбу, прошу у девушки рядом веер и обмахиваю маму, бдительно наблюдая за ее лицом.
- Вроде отпускает, - говорит мама минут через 10.
Я выдыхаю. И почему-то у меня сразу повышается настроение.
Я знаю почему: просто всю дорогу я спрашивала себя: "Зачем я поддалась опять и вообще поехала!!! Зачем я здесь?", а эта ситуация как бы объяснила мне, зачем, и поездка сразу обрела смысл.
На станции "Михнево" мы выходим.
Нам нужно сделать пересадку и проехать еще минут двадцать на другой электричке, которую ждать еще час.
Этот час мама хочет потратить на покупку какой-то особой рассады. Но у нас тяжелые сумки, поэтому я остаюсь на скамейке сторожить сумки, а мама уходит на рынок.
- Тебе взять что-то? - спрашивает мама.
- Ничего не надо.
Я правда ничего не хочу. Хочу быстрее доехать.
Мама возвращается через минут сорок, довольная, румяная, с какими-то кустами. Как их тащить с учетом объема сумок - не понятно, у нас бутылочку воды некуда впихнуть, а тут эти кусты...
- Я купила тебе пирожок с капустой, - говорит мама.
- Я не хочу есть.
- Неизвестно, когда мы поедим теперь, пока доедем , пока дотащим. Съешь.
- Я не хочу, - абсолютно искренне говорю я.
- Ну вот куда его теперь? - злится мама.
- Ну сама съешь!
- Я уже два съела. Я больше не могу.
Я беру этот злосчастный пирожок и с остервенением откусываю кусок. В нашей семье нельзя выбрасывать еду, это преступление. У нас принято доедать, даже если не лезет уже.
"Не выбрасывать же!" - это просто кредо семьи. Мама даже таблетки доедает...
Пирожок с капустой. Капуста обжарена с луком. Я ненавижу лук. Не переношу.
Мама это прекрасно знает. Я с трудом проглатываю кусок.
- Тут с луком...
- Ой, там не заметно совсем...
Не заметно тому, кто спокойно ест лук. Это не я. Я чувствую его, даже если он просто лежал рядом, и не участвовал в приготовлении блюда.
- Я в туалет сбегаю, - говорю я маме, ухожу в здание вокзала, и там, чтоб мама не видела, выкидываю пирожок.
Я попыталась сначала скормить его бездомному псу, но тот понюхал, а есть не стал .
Через 10 минут мы сидим во второй электричке. Кое-как влезли с этими кустами, люди помогли.
Я смотрю в окно. Меня начинает укачивать и подташнивать.
Мама рассуждает вслух, как нам лучше поступить, когда приедем.
Вещей у нас много, они все тяжелые. От станции до дачи пилить еще минут 10. Но главная проблема не в этом.
Поезд подают на крайнюю платформу, дальнюю от дач. И если на других путях не стоит поездов, то это удача! Можно перейти через них и вон уже наше садоводство. А если стоят поезда?
До грязного подземного перехода - километр. С сумками переть - очень тяжело. Дачники обычно лезут под поездами, сокращают путь.
Но тут мама с ее давлением, да сумки, да кусты, вот как лезть?..
У меня вдруг резко скрутило живот. Ужасно больно. Дикий спазм.
Я согнулась, побледнела, появилась испарина.
- Мам, что-то у меня живот болит...
- Сейчас уже доедем, - говорит мама спокойным тоном. - Доедем, потом дойдем, разгрузимся и полежишь. Наверное, мы так сделаем, если поезда стоят : ты две ходки под поездами сделаешь, вещи дотащишь, а я потихоньку, налегке через подземный схожу, уж не в том возрасте, чтобы лазить...
Я, скорчившись от боли, смотрю на маму. Неужели она не видит, что я сейчас вообше не про "ходки"...
- Мам, у меня живот...
- Ну что я сделаю, мы в электричке!!!
И вдруг, именно в этот миг, в той грязной электричке я вдруг понимаю, прямо ясно осознаю, что я ... я взрослая. И тот факт , что рядом моя мама, совершенно не делает меня ребенком. Все давно наоборот. Это я стала мамой своей маме. Я ее лечу, берегу, развлекаю и тешу ее капризы.
Мы поменялись ролями.
И теперь, Оля, ты сама-сама-сама...
Мама же не смотрит на своего маленького ребенка, когда попадает в беду, мол, ну, малыш, что делать будем? Вот и ты, Оля, давай решай.
Мой мозг, парализованный болью, но мобилизованный этим прозрением - что никто, кроме меня, меня не спасет - начинает отчаянно думать, что делать.
Можно выйти на ближайшей станции, и вызвать скорую... А мама? Вещи? А сколько ждать в этом захолустье, одной...
Можно уж вытерпеть последние 7 минут и выйти на своей станции, там бросить вещи, доползти до дачи, где таблетки есть, и лежать ждать скорую лучше на своем диване, а не на лавке безымянной станции, имя которой какой-то там километр.
- Дай ключи от дачи, - шепчу я маме побелевшими от боли губами.
Мы прибываем на нашу станцию, я сползаю с электрички, вижу, что маме помогают с сумками и кустами какие-то местные мужики, поездов нет - повезло, я иду, пошатываясь, к даче, меня рвёт, стыдно перед соседями, кто-то подхватывает меня под руки, кричит, "позовите Люсю, она приехалаааа, Ольге плохо", я отдаю ему ключи , сосед, спасибо, обесиленная, падаю на кровать, тетя Люся, терапевт склоняется надо мной, дает какую-то таблетку и стакан воды, на выпей скорее. Я выпиваю таблетку, и засыпаю, свернувшись клубочком, даже не знаю, дошла ли мама, и как там ее кусты....
В воскресенье ночью за мной приехал муж. Я вся синяя, после отравления - два дня только спала и пила воду и активированный уголь - вышла на крыльцо. Сейчас мне лучше, хотя бы не тошнит.
Я иду к машине, свет фар освещает свежепосаженные кусты.
Мама остается на даче еще на неделю, договорились, что я заберу ее в следующую субботу.
Я сажусь в машину и прислоняюсь лбом к окну. Сил нет совершенно.
Какой же это титанический труд - быть взрослым человеком...