Мама ведёт меня за руку, вернее, почти что тащит, торопясь уйти из непонятного мне дома. Я рыдаю, спрашиваю, зачем она оставила на столе у чужого дяди братика - он маленький завернут в одеяло и кричит истошно. Мама плачет и все тащит меня подальше от этого дома, я упираюсь, вырываюсь из её рук, чтобы вернуться и забрать брата!.. Это не сон из разряда детских кошмаров. Это мои первые детские впечатления, которые я помню сама, а не из рассказов моих родителей обо мне… Нет, мама оставила месячного моего брата не в детском доме, а на столе в кабинете председателя жилищной комиссии шахты…
Мне четыре года, я старшая, отец-фронтовик, прошедший фашистский плен, называл меня «большуха». Я гордилась: большая, значит. Отец вернулся с войны полуглухим - последствия плена. Об этом позднее и более подробно. Устроился работать на лесосклад при шахте, встал на очередь на получение жилья. Однако всякий раз его очередь становилось все дальше и дальше от первого десятка очередников.
Нас в семье четверо: родители и мы с братом грудного возраста. Надвигается зима. Живём в приспособленный мало-мальски под жильё бывшей летний разкомандировке прямо на территории лесосклада. Вторую зиму, как говорила мама, мы можем не прожить - грудной ребёнок не выдержит такого перепада температуры. Волосы по утрам у меня примерзали к стене. Утром мама кипятила воду и поливала их, чтобы отодрать мою гриву. Я страшно гордилась, что мы живём в «раскомандировке», рассказывала об этом всем знакомым и родственникам, думая, что это великая удача - жить в доме в командирском! Так завораживающе для меня, четырёхлетней девочки звучало это слово. Родители не пытались разубеждать меня в этом, мол, вырастет – поймёт!
И вот… после очередного распределения квартир в очередной только что сданной хрущевке-новостройке мама с плачем схватила меня за ручонку, спешно запеленав брата, пошла, нет, мы ворвались в кабинет этого толстого дяди. Мама уже не плакала, а положила брата на стол, сказала, что ребёнок не переживёт эту зиму там, где мы все втроём вынуждены спать на одной кровати, чтобы не замерзнуть, а малышу уже в этой кровати места нет… Толстый дядя заорал на маму, сказав, что вызовет милицию и назвал мою маму матерным словом - я в свои четыре года знала их уже немало: играли мы на территории лесосклада среди рабочих, которые гоняли нас, таких же бедолаг, детей, живших со мной через стенку. Мы лазали по складированным брёвнам, раскатывая их, чем, конечно, доставляли немало хлопот работягам. «Купались» в инертный пыли, а она холмами возвышалась тут же. Вреда в этой пыли ни дети ни взрослые не видели, правда, кроме одного: мы марали незатейливую нашу одежонку. У меня, говорила мама, было два платьица: одно я носила, другое было в стирке.
Так вот вернёмся к толстому дяде, я его запомнила так: узкие глаза, смоляные волосы ёжиком, толстые блестящие щеки и акцент. О, я его хорошо тогда запомнила! Он кричал, что мой отец будет каждый раз отодвигаться в конец очереди, потому что первыми квартиру будут получать только достойные граждане, а бывшие в плену, якобы тоже фронтовики… после них! Конечно, я не запомнила всех этих слов толстого дяди, их мне позднее пересказала мама – позднее… когда уже не стало отца-фронтовика… война и плен догнали его уже в мирное время, он рождения самого «смертного» года 1922. Прожил всего 53 года… умер в бараке с площадью девять квадратных метров, где мы с братом выросли, получили образование, откуда проводили в последний путь сначала отца-фронтовика, потом маму, прожившую его на два десятка лет… Это же те «счастливые» девять квадратов, который маме с «барского плеча» выдал дядя с акцентом.
Мама плакала и извинялась передним, когда он, догнав нас с мамой на улице, держа на руках свёрток с моим братом, зазывал маму к себе в кабинет и вручил ей столь желанную бумажку-ордер! Я потом всем своим подружкам говорила, что маме дали орден! Разницы между этими словами я не видела тогда! А мама и не разуверяла меня, так как для неё этот ордер был по-настоящему орденом!
Сейчас в интернете я вижу фотографии сына этого толстого дяди… он живёт в хорошем добротном доме, воспитывает уже внуков и много знает о войне только из книг и фильмов, так как его отец никогда не был на фронте, и уж, конечно, если бы был на войне, то в плену - никогда и не за что…
