Признание в любви!
В очередной раз убедился, что все великие певцы всегда очень щепетильно подходят к драматургии программы своих концертов. Они не стремятся заполнить ее сложными элементами и зрелищными пассажами по образу и подобию фигурного катания.
Йэн Бостридж в свой единственный визит в Россию за последние четыре года решил исполнить два вокальных цикла:
— "К далекой возлюбленной" Бетховена и
— "Лебединую песню" Шуберта.
Такое сочетание не ново. И более, чем оправдано!
"Лебединая песнь" – не является законченным и целостным композиторским циклом. После смерти Шуберта издатель собрал последние его работы и присвоил им такое поэтическое название, которое впоследствии и прижилось.
Сам композитор планировал лишь написать некое единое произведение, составленное из стихов великого Гейне – поэта, к тому моменту только набиравшего популярность. Из 88-ми стихотворений сборника "Опять на родине" гейновской "Книги песен" Шуберт взял лишь шесть. По своему их расположил и каждой присвоил название.
В центре оказалась единственная не омраченная, наивная и бесхитростная песня — «Рыбачка». Все остальные объединены трагическим мироощущением, более сгущенным даже по сравнению с «Зимним путем»: в начале — «Атлант» и «Ее портрет», в конце — «Город», «У моря» и «Двойник» («Допельгенгер»).
Именно эти шесть песен – кульминация и вершина "Лебединой песни".
Однако открывается "цикл" 7-ю песнями на стихи другого, в то время как раз очень популярного, поэта и музыкального критика – Людвига Рельштаба. И вот здесь начинается самое интересное. Как музыкальный критик, Рельштаб не очень жаловал вокальные сочинения Шуберта и свои стихи принес композитору, чей талант ценил значительно выше. Кому? Бетховену!
Бетховен же, в свою очередь, преклоняясь перед талантом Шуберта в композиции вокальных произведений, передал эти стихи Шуберту. И семь из них воплотились и вошли в "цикл". Теперь фамилия некогда популярного поэта чаще всего упоминается именно в контексте Шуберта. Такая вот милая и поучительная история "на полях".
Но!
Вернемся к концерту!
Цикл Бетховена длится минут 20-25. "Цикл" Шуберта – 40-45 минут. И первый вопрос, который витал в воздухе еще на подходе к Филармонии – "а будет ли антракт?". Действительно! Если ему быть, то только между циклами, правда? Но странно спустя 20 минут после начала объявлять перерыв? То есть скорее всего его быть не должно.
Так вот он был.
Угадайте где?
Конечно, прямо посередине "Лебединой песни". Бостридж возвращает Шуберту должное, разрывая насильно склеенный издателем цикл. В результате в первом отделении звучал Бетховен и 7 песен Шуберта на стихи поэта, который их вначале Бетховену и принес.
А уже во втором отделении воцаряется величественный Гейне, предваряющийся "Музыкальным моментом" Шуберта и заканчивающийся традиционной "Голубиной почтой" на стихи уже третьего поэта Зейдля (служащего перекличкой с первой песней в «цикле» – "Любовное послание").
Больше всего в программе, конечно, беспокоил Бетховен. Дело в том, что он сам не скрывал своей антипатии к вокальной музыке. По его убеждению человеческий голос просто от природы не способен выражать все нужные композитору средства и эмоции.
И возможно от этого его вокальный цикл "К далекой возлюбленной" справедливо признается многими "ходульным", "кондовым" и "плосковатым". Так думал и я.
До вчерашнего вечера!
Раньше мне просто не приходило в голову, что все "небрежное", а местами даже "презрительное" отношение к голосу, которое для меня в этом произведении у Бетховена сквозит, можно драматургически развернуть в "неловкость", "пылкость", "грубость" и "идиотскость" влюбленности. Все мы проходили через этот период, когда ты сам не свой. Когда неважно насколько твоя "далекая возлюбленная" далеко. Неважно даже догадывается ли она вообще о твоем существовании. Ты просто испытываешь очень сильную эмоцию, и от этого неуклюж, неловок и неуместен.
Но Бостридж не был бы Бостриджем, если бы такой трактовкой ограничился. Он приправил эту неуклюжую и прямую Бетховенскую влюбленность чувством ностальгии. Он пел не как влюбленный. И не как разлучившийся с возлюбленной. Он пел, как тот, кто разлучился с самим умением влюбляться. И вы меня простите, но я никогда не ревел на Бетховене. Я даже помыслить не мог, что такое возможно. Но вчера сломался.
И вот эту энергию продолжили первые песни на стихи Рельштаба из "Лебединой песни" Шуберта – песни сами по себе светлые, беззаботные, с простой вокальной мелодией и звукоизобразительным фортепианным сопровождением. Они полны любовного томления, желания любви. С одной лишь поправкой. Ностальгическая отстранённость в исполнении Бостриджа никуда не исчезала. Шуберт и так может любого довести до слез. Вчера же первое отделение грозило затопить Большой зал Петербургской Филармонии. Это были слезы, которые появляются в уголках глаз пожилых людей, вспоминающих о своем детстве.
И с такими глазами публику отправили в антракт.
Второе же отделение началось с Гейне. Песни здесь резко отличаются от всех, когда-либо Шубертом созданных. Они – не просто новый этап в его творчестве, они – новый путь в развитии романтической песни в целом. Они больше напоминают исповедь, монологи: вместо широкой распевной мелодии — музыкальная декламация, чутко передающая все нюансы стиха. Скупое фортепианное сопровождение лишено какой-либо изобразительности, повторяющиеся мерные аккорды звучат траурным маршем, а диссонирующие застывшие гармонии усиливают трагический колорит.
Здесь человек говорит сам с собой. Говорит себе так, как-будто его никто не слышит. То, что он никогда бы не посмел сказать себе даже перед Абсолютом. Этот человек оставлен сам себе. Он принадлежит только себе. И только он всему причина и всему вина.
Мощный ностальгический порыв по влюбленности – остался далеко позади. Пришло время решительно посмотреться в зеркало. Взглянуть в глаза своему допельгенгеру, своему двойнику, тёмной стороне своей личности.
И Бостридж, исполняя вчера "Допельгенгера", изменяет строчку! Вместо "когда я вижу его лицо", он поет своему двойнику "когда я виду ТВОЕ лицо". Нет больше былой отстраненности. Он решительно бросает вызов самому себе. И к кульминации взрывается безудержным отчаянием.
Я часто ловил мурашки на концертах, но не знал, что они могут присутствовать 40 минут к ряду, накатывая волнами одна за другой. Даже финальная "Голубиная почта" прозвучала уже не как "вдохновляющая" и "полная надежды на ответ" песня. А как последняя надежда человека, который в эту самую надежду не верит ни секунды. Который уже на "ты" с темной стороной своей личности.
Исполнять такую программу, несмотря на ее кажущуюся простоту – слишком сложно и затратно. Требуется стремительно менять эмоции, отвечать контрастно сменяющемуся настроению песен. И мне не известен никто, кто мог бы справиться с этой задачей лучше Бостриджа.
Он обладает какой-то неземной способностью: каждую секунду его исполнения все вокруг перестает существовать. Есть только отдельная нота. Пока она длится – длится этот момент. Вон она изменилась – наступает новый момент. Существует только данный момент. Каждый звук как событие. Кажется что-то подобное называют магнетизмом. Но все эти события при этом складываются в слова, слова – во фразы, фразы – в песни, песни – в циклы, а циклы – в единую неразрывную драматургическую историю.
Обычно я про такое пение говорю, что оно актерское (и певцы справедливо обижаются), но у Бостриджа в этой системе координат оно режиссерское, композиторское и драматургическое единовременно.
Весь концерт солисту аккомпанировала Saskia Giorgini. Я знаю, что это прозвучит банально, но слово "аккомпанировала" здесь неуместно. Она была соучастницей каждого события. Она не играла, а жила в предложенных обстоятельствах. Во время "Музыкального момента" Бостридж вышел вместе с ней на сцену и, пока она исполняла инструментальную партию, сидел в углу на стуле полностью во власти ее музыки. А после ворвался на сцену уже в образе Атланта – титана, чья безмерная сила скована и лишена бурных проявлений страдания.
Стоит ли говорить, что концерт завершался стоячей овацией, длящейся почти четверть часа?
Я постарался записать для вас часть этой овации. И, конечно, я записал два роскошных биса. Еще две песни Шуберта, совсем другого настроения, призванные скорее вернуть зал в земной мир после столь сложного по эмоциональному накалу концерта. Руки у меня там трясутся, простите, я и так едва справился.
Но зато вы можете все понять даже не просто по овации. А по той тишине, которая воцарилась после второго биса. Вот просто послушайте ее. Эту тишину. В ней вся суть вчерашнего концерта.
А я впервые в жизни поплелся на дрожащих ногах на аудиенцию. В этом человеке было столько энергии, что по виду можно было подумать, что это я концерт такой сложности и такой затратности только что исполнил, а не он.
Благодарю Петербургскую филармонию им. Шостаковича и лично всех и каждого, кто сделал этот вечер возможным. Я до последнего не верил, что он случится (в официальной афише у Бостриджа концерт отсутствовал), что что-то не отменится. Но все случилось! Спасибо! Вы делаете восхитительное дело! Вы – настоящие волшебники! Ради таких вечеров стоит жить. Ради таких вечеров стоит тратить жизнь.
И, конечно, ради таких вечеров стоит ездить в другие города. Разве есть что-то более романтичное в мире, чем путешествие на концерт выдающегося певца?
Ade, liebe Sonne, so gehst du zur Ruh, ade!
___________
Источник материала, фото, видео и комментарии:
https://www.facebook.com/inner.emigrant/posts/417951741987068
Самые свежие обзоры и обсуждения театральных и музыкальных событий всегда первыми в Facebook:
https://www.facebook.com/inner.emigrant
