Утром он опять видит следы. Они тянутся раздвоенной цепочкой в самую глубь леса. Уснувшая на рассвете пурга почти замела отпечатки мягких лап на хрупком насте, но тропа, которой следовал зверь все еще видна. Мужчина прослеживает задумчивым взглядом эту линию до самой кромки заснеженного леса. Он запросто смог бы разыскать логово животного и пристрелить его, ничего не подозревающего, дремлющего в своей берлоге. Но вместо этого он понуро бредет в сарай за молотком и парой тройкой крепких досок. Кажется, он знает, где зверь нашел лаз…
Вечером он как всегда сидит в своем любимом кресле возле камина. В его руках раскрытая на середине книга, но глаза не блуждают по строчкам. Весь он - одна сплошная натянутая струна. Он явственно слышит хриплое дыхание зверя, его мягкую поступь, скрип снега под когтистыми лапами. Ему кажется, что еще чуть-чуть и надежная дубовая дверь превратится в жалкие щепки, впуская в обогретый огнем дом промозглый воздух зимней ночи, а следом за ним войдет и зверь. На секунду он верит в то, что это уже произошло, и оранжевые расчерченные углем зрачка глаза следят за ним, впиваются тяжелым голодным взглядом в горло.
Неожиданно громко бухает об стену распахнутая ветром оконная ставня. Он вскакивает с кресла и решительным шагом пересекает гостиную. За окном лишь непроглядная тьма, присыпанная калейдоскопом снежинок. Никаких оранжевых глаз, острых клыков и хриплого дыхания. Тяжело вздохнув, он идет спать.
Утром возле двери нет ни единого следа. Цепким взглядом он обследует белоснежную гладь вокруг дома, но ничего не обнаруживает. Прибитые накануне доски по-прежнему надежно занимают свое место.
Все как надо, все как должно быть. Зверю не место в человеческом жилище, его дом лес, он воет в унисон северному ветру.
День как всегда проходит незаметно за заботами: наколоть дров, проверить силки, укрепить расшатавшиеся балки сарая… На воспоминания у него, слава богам, не находится ни единой секунды.
Но вечер наступает внезапно. Вновь трещат в камине поленья, вновь на коленях лежит истрепанная книга. А за окном тишина, и даже ветер не поет ему своих старых печальных баллад. Глаза закрываются помимо воли, но милосердный сон не идет, вместо него удушающей волной накатывают они - прогнанные днем воспоминания.
Он вспоминает улыбку, лукавый взгляд серебристо-серых глаз, тонкие морщинки на высоком лбу, сильные руки охотницы. Как тонкопалые, но огрубевшие от постоянного труда кисти обхватывали его лицо, как обветренные губы шептали на ухо что-то о бескрайности заснеженных лесов, северном ветре, укромных пристанищах, о радостной дороге домой и о любви, длящейся вечность. Он вспоминает о том, как в последний раз растворился во мраке леса до боли знакомый силуэт. О бесчисленных часах ожидания, тревожных вестях, о хмурых лицах охотников, несущих что-то на расправленном плаще. И о том, как еще издалека багровела в белом мареве его светлая материя. Но, более всего, он вспоминает слова старейших о былых легендах о бессмертной душе охотника и о звере, в чьем теле переродится он, чтобы познать на своей шкуре ужас преследуемой добычи, одиночество загнанного животного, трепет отчаявшегося сердца…
Он вспоминает и опрометью бросается к двери, распахивая ее, позволяя лютому морозу прикоснуться к разгоряченному телу. Он бежит по хрустящему снегу к недавно приколоченным к забору доскам и выламывает их заступом, надеясь, что зверь еще не позабыл дорогу домой.