Под тем же Гладким Мысом случай был…
Пахали там поле тракториcт с прицепщиком. На «натике», на старом-престареньком гусеничном тракторе. Работали они в ночную смену. Ну, и где-то за полночь приметил тракторист, что мальчишка-прицепщик, сидевший на плугу, всё чаще начинает поклевывать носом: то заглубитель вовремя не вывернет, то на повороте лемеха не подымет, пока не крикнешь ему. Дело знакомое – бывает такой особо тяжелый час перед рассветом, когда глаза сами смыкаются, тягучий сон одолевает человека.
Тракторист и сам почувствовал, что веки его отяжелели, и решил он устроить небольшой перекур с дремотой. При очередном развороте на закраине поля остановил трактор, газанул раза три, так что калачи из выхлопной трубы полетели, и вырубил мотор. Погасла единственная фара, бросавшая вперед пучок света. Стало тихо и до жути темно. Только свежий весенний ветер, налетая, шумел в березовом перелеске, где стояли деревянные бочка с водой и кадушка с солидолом. Прибежал прицепщик, запрыгнул на гусеницу, сунулся в кабину, вертит головой – чего, мол, стоим?
– Давай покемарим немного, Ванюшка, а то сон совсем с ног валит, борозда уж и так – вроде бычьей струи по дороге, – сказал ему тракторист. – Ты ложись на капот, покуда он теплый, да только от трубы подальше, чтоб фуфайка не загорелась, а я тут, на сиденье, прилягу. Свежо. Особо-то не разоспишься. Соснем чуток, а там, глядишь, забрезжит, живей работа пойдет.
Так и сделали. Ванюшка прикорнул на теплом капоте, а тракторист – в кабине, полусидя-полулежа. Только задремал он вслед за умаявшимся подростком, слышит, будто кто-то кричит с вершины лога протяжным, утробным таким голосом:
– Уходи-и с дороги! Уходи-и-и с дороги!
Вздрогнул в испуге тракторист, встряхнулся. Что за чертовщина?
– Ванюшка, а Ванюшка, слыхал – из лога, со стороны Градунцовой горы, голос был?
Прицепщик вскочил на покатом капоте, сел – ноги калачом, протёр глаза и закивал головой:
– Ага-ага, то ли снилось, то ли вправду кричал кто-то: уходи, мол, с дороги.
– Кому бы это быть в такую пору? И кто «уходи», с какой «дороги»? Ерунда какая-то, ей-богу.
Тракторист завернул во тьме на ощупь «козью ножку», запалил её, наполнив кабину едким дымом махорки. Пацан тоже прижег окурок, припрятанный за козырьком шапки. Покурили, посидели молча несколько минут. Тишина. Ни звука.
– Ладно, может, поблазнилось нам, – сказал старший пахарь, преодолев
страх. – Давай еще подремлем немного.
Только легли они, закрыли глаза – опять тот же голос. Но теперь вроде еще ближе, где-то за перелеском, и словно бы плывущий, движущийся:
– Уходи-и-и с дороги!
Пацан вскочил, дрожа не то от холода, не то от страха, и, стуча зубами, стал пробираться в кабину. Поднялся и тракторист, чувствуя озноб в спине:
– Тьфу, ты пропасть, что за наваждение? Надо убираться с этого дурного места подобру-поздорову.
Он взял рукоятку, в два оборота завел еще не остывший мотор и сам опустил лемеха плуга в рабочее положение.
– А м-можно, я поеду в к-кабине? – спросил Ванюшка, которому сейчас и подумать было страшно о том, чтобы вернуться на плуг и сидеть там одному в кромешной темнотище, в пыли, на холодном ветру.
– Ладно, подвинься, поехали.
Трактор пошел в борозду. Сделали пахари два круга по полосе, успокоились, и снова стал одолевать их сон. Мальчишка, сжавшись в углу и пригревшись, вообще заснул. А тракторист, хоть и крепился изо всех сил, но чувствовал, что мозг его работает с какими-то провалами. В момент одного из таких провалов он и не заметил, как отъехал от борозды настолько, что в сажень оставил невспаханную проплешину, а когда, очнувшись, увидел свой огрех, то тут же заглушил мотор и откинулся на спинку сиденья, заснул.
Сколько проспали тракторист с пацаном, неизвестно, но только когда они проснулись, уже стало светать, четко обозначился Гладкий Мыс и пашня с кривыми бороздами, а за ней – длинная грива березника. Мальчишка первым заметил, что этот перелесок, прежде рябивший белокорыми стволами и красноватыми макушками, стал каким-то необычно черным, и поляна перед ним, где они ночью останавливали трактор, тоже теперь – не рыжая, а вся черная, как классная доска.
– Лес-то сгорел! – закричал он, осененный догадкой.
– Да что ты боронишь, парень? Как он мог сгореть и когда? – высунулся из кабины побледневший от страха тракторист.
Однако теперь и он заметил, что по березнику и по прилегающей к нему поляне действительно прошел небывалой силы пал, слизавший на своем пути все до травинки. Остались только остовы черных берез, лишенные сучьев.
– Ай-яй-яй-яй, накрылся наш солидол! – сокрушенно воскликнул тракторист и, увязая в пахоте, бросился к обгорелому березнику.
Пацан – за ним. А когда они прибежали к тому месту, где стояла кадушка с солидолом, то не нашли не только её, но даже деревянной бочки с водой. Она тоже сгорела дотла. И, самое удивительное, на черной полосе, выжженной загадочным палом, не было ни огонька, ни уголька, ни даже дыма. Слышался лишь едва ощутимый запах гари, точно пожар случился не час, а год тому назад.
– Вот тебе и «уходи с дороги», – бескровными губами прошептал ошарашенный увиденным пацан. А тракторист вообще не смог вымолвить ни слова. Стоял бледный, как стенка, и глазам своим не верил.
Со временем тот обгоревший лес совсем захирел и вымер. Остатки его спилили и запахали, вывернув черные корневища. И поля теперь у Гладкого Мыса тоже гладкие, лысые. В сталинские времена пытались посадить там лесозащитную полосу по плану великих строек коммунизма, но она не прижилась. Засохла на корню. Нечистое место, что и говорить. Да и рановато, видно, посадили…
Tags: ПрозаProject: MolokoAuthor: Щербаков А.