Сиял, войдя в готический собор. Не вечно-юной свежестью ланит,
Румянец свой донесших сквозь века,
Издревле светлый образ Твой пленит
Равно художника, царя и мужика. Но кротостью божественной своей,
Тревожа совесть и сбивая спесь,
Героя делает он матери нежней,
А смех шута в слезах изводит весь. Что в нем за Cила заглушает в нас
Боль поражений, ярость жарких битв
Для этих детских, но бездонных глаз,
Для мирных дел и радостных молитв. Та Cила, что у сводов алтаря
Ниспровергает наш земной кумир.
И молим мы, святым огнем горя,
"Будь славен Бог наш. И да будет Мiр!"
Не прелестью античного лица,
Не гибким станом, что с далеких пор
По дивной прихоти то кисти, то резца
Сиял, войдя в готический собор.
Не вечно-юной свежестью ланит,
Румянец свой донесших сквозь века,
Издревле светлый образ Твой пленит
Равно художника, царя и мужика.
Но кротостью божественной своей,
Тревожа совесть и сбивая спесь,
Героя делает он матери нежней,
А смех шута в слезах изводит весь.
Что в нем за Cила заглушает в нас
Боль поражений, ярость жарких битв
Для этих детских, но бездонных глаз,
Для мирных дел и радостных молитв.
Та Cила, что у сводов алтаря
Ниспровергает наш земной кумир.
И молим мы, святым огнем горя,
"Будь славен Бог наш. И да будет Мiр!"