Однажды, на другом конце коридора, открылась ничем не примечательная деревянная дверь, крашенная в белый. Краска от времени вздулась и местами облупилась. За такой дверью ожидаешь увидеть старый стол, заваленный пыльными бумагами, ветхий шкаф, полинялые обои и паутину на серых от времени шторах. Но за ней был покрытый нежной зеленью холм, на котором сидел заяц и настороженно всматривался вдаль.
А там, вдали, разворачивалось масштабное батальное действо: два войска, ведомые, закованными в играющие бликами на солнце латы командирами, шли навстречу третьему.
И если первые два внушали трепет и благоговение, то последнее заставляло желудок судорожно сжиматься.
И невольно мурашки бежали по коже, и мысли о смерти смущали рассудок. Ибо то была армия почивших, но восставших по чьей-то злой прихоти. От зловония некуда было укрыться, и кони первых рядов, армии идущей против мертвецов, теряя самообладание, вставали на дыбы и, хрипя, мечтали унестись прочь, невзирая на всадников. Но те железной хваткой держали коней за узду, и адская боль сверлила им мозг,отрезвляя и не оставляя надежды покинуть этот смрадный ад.
Казалось, что всадники не обращают на вонь никакого внимания, но то была только видимость. И только воля командира не давала им потерять разум и пасть ниц перед неупокоенным противником: ползти на животе, уткнувшись лицом в рыхлую, влажную и такую душистую землю.
Раздался звук трубы. Но не чистый и ясный.
Сорвался он на середине. Трубач попробовал повторить, но ужас стиснул горло холодными пальцами, и не было сил продолжать играть.
Обвисли стяги в душном летнем зное. И пали воины еще до начала битвы.
Пали духом, опустили очи, и под палящим солнцем холодно было им,
и предрешен был исход битвы.
Но тут потянуло свежим ветром. Заяц на холме, потянув носом, шмыгнул в кусты,а дверь захлопнуло сквозняком и теперь она ничем не выделялась среди других дверей длинного коридора.