Вера лежала пластом со вчерашнего дня. Нетопленная изба, притихшие дети, что пугливо заглядывали за занавеску, где стояла кровать матери. Муж Иван сидел молча, бессильно уронив на стол натруженные руки.
Вчера случилось в семье горе. Свели корову со двора. Единственную, Зореньку- кормилицу. Свели деловито и буднично, постановление о раскулачивании сунули Ивану под нос, оторвали от коровьего бока простоволосую рыдающую Веру...
А какие они кулаки? Всего зажитка только дети, шесть душ, да дымная избенка, да Зоренька. Иван - шахтер, Вера вечно с детьми, да и ходит едва-едва, тоже на шахте работала, откатчицей, повредила ногу. Потому в колхоз и не вступали, что некому там трудиться было.
Но на дворе 1930-й, сельсовет постановление вынес, даешь 100% коллективизацию, да обобществление инвентаря и скота. Вот и "обобществили" их Зорьку.
В "кулацкой" избенке подчас и есть нечего, кроме молока было. Как теперь дети выживут. Хоть ложись и помирай. Вот Вера и легла. Жить не хотелось, прямо немота и бессилие полное напало.
-Веруха, - донесся с улицы голос соседки Акулины.
-Веруха, слыхала, енти таперича и церкву закрывают, постановили, что там будет ссыпан семфонд колхозный. Пропадем теперь все, не помилует Господь...
Иван был атеистом. Верил в себя, в свои рабочие руки, в то, что никто и ничего не даст просто так, хоть лоб прошиби под иконами.
А Вера верила. Истово, как маманя научила. Все посты блюла, все службы старалась отстоять, за все Богу была благодарна. За детей, за мужика работящего, за то, что в шахте покалечилась, но жива осталась. Перед божницей у нее всегда лампадка горела, да самые красивые вышитые рушники в передний угол вешала.
Вера подняла голову, оглядела потемнелые лики икон, перекрестилась и поднялась. К вечеру она собрала себе небольшой узелок с бельишком, ломоть хлеба положила, соль в платочке...
-Куда ты, заполошная, собралась? - муж Иван растерянно взирал на эти молчаливые сборы.
-В Москву пойду, правду искать, - ответила Вера и отвесила супругу поясной поклон, - не взыщи, Ванюша, а не могу я дома отсидеться. Придется тебе пока за детьми самому доглядеть, да и Наташка подросла, поможет.
-До Москвы 300 верст, куда ты на одной ноге! Сгинешь в дороге, как я один с детьми тут бедовать буду? Чай не девка, шестеро у тебя за подол цепляются! Уймись, кому сказал!
-Ты, Иван, хоть вожжами меня хлещи, все одно уйду. Пойду ко старосте, к Калинину, или к Крупской пойду. Быть того не может, чтоб законы такие были, чтоб у народа последнюю радость отнимать. В той церкви нас родители крестили, в ней венчались мы, в ней отпевали и маманю с папаней, и детишек крестили наших...Нас Господь за то и карает с тобой, что за церкву не заступились. Вот корову свели, за это...Чуяла же я, что закрывать хотят, а молчала. А теперь не смолчу. Пойду. А сгину дорогой, что ж, на все Его воля. Хоть там предстану чистой и Богородице скажу, что содеяла, что смогла. Да и она сама увидит и не оставит ни тебя, безбожника, ни деток наших малых.
Утром Вера ушла. По шпалам железной дороги, пешком на больных ногах она шла в Москву. Долог был этот путь. Голодала, христарадничала по дороге, когда и ночевать пускали добрые люди, а чаще спала в душистых стогах сена.
Удалось ей все. И у Калинина была, и Крупской пожаловалась. Я даже и догадаться не могу, как пробилась в Кремль простая русская баба, шахтерская жена и многодетная мать...
***
После возвращения ждали ее две хорошие новости и одна плохая.
Она еще только вышла из Москвы, а Зорька уже стояла на родном подворье, хрупала сеном. И распоряжение пришло из района - церковь пока не трогать, пусть молятся деревенские, и так в народе ропот и стон от коллективизации.
А плохая состояла в том, что от дифтерии умерла маленькая дочка Еленка.
Перекрестилась Вера на образа и прошептала: "Спасибо тебе, матерь Божья, что сочла достойной жертву, дочку мою, безгрешную душеньку".
Церковь все равно закрыли через несколько лет, Вера хотела снова в дорогу собираться, но Иван не пустил, очень уже она была больна.
Храм стоял и медленно ветшал, только толстые бревна внутри оставались янтарно-желтыми. Их растаскивали потихоньку рачительные селяне. Как гласит деревенское предание, никому, кто причастен к закрытию и разворовыванию церковного добра, не выпало ни счастья, ни легкой смерти.
А легенда про то, как простая баба пешком к Калинину ходила за церковь просить, жива до сих пор. Ее из уст в уста пересказывают, качают с сомнением головами.
Но я то знаю, что это была чистая правда...
Фото из семейного архива автора.
***
Поставьте лайк, если Вам понравилась статья. А еще можно подписаться на мой канал.