Как ее крестили, Леночка помнила хорошо. Была маленькой, совсем крошкой, а в память врезалось. Правда, забылась почему-то и торжественная красота храма, и батюшка-священник. Помнила она только долгое-предолгое ожидание у ворот храма и добрых старушек, без счета наделявших детей конфетами, печеньем и пряниками. И затем – само крещение, где к ее огромной радости всех ребятишек и ее саму окунали в огромный чан с водой и давали в ложечке выпить что-то удивительно вкусное. Потом на шею ей надели маленький блестящий крестик, и это тоже казалось радостным и необычным.
Крестила Лену ее бабушка – старушка очень верующая, не пропускавшая в храме ни одной праздничной службы. И, как крестная, взялась она внучку учить божественному. Но ничего хорошего из ее стараний не получилось. Может, оттого, что была она женщиной совсем неграмотной и не умела доходчиво объяснить. А скорее всего оттого, что характер бабушка имела властный, рассказывая о Законе Божием, напирала больше всего на Божию кару и Страшный суд. И шестилетней девочке становилось по-настоящему жутко, когда она оставалась ночевать вдвоем с бабушкой и та, сидя напротив, в сумерках, грозила всем существующим грешникам пальцем и, увлекаясь, гремела: «Все, все вы погибнете!» Леночка сжималась, пугаясь бабушки, ее голоса и рассказов о вечных мучениях, а постепенно начала бояться и самого грозного Бога. Ей казалось, что бабушка грозит именно ей и – увы! – не любовь и благоговение проникали в ее душу, а страх и отчуждение, перераставшие постепенно в открытую враждебность.
Только однажды дрогнуло ее сердечко и отозвалось трепетной какой-то теплотой, когда бабушка говорила о Деве Марии:
- Была она смирная-смирная и все уж молилась-молилась… Молилась, да и просила Бога-то.
- О чем, бабушка? – осмелилась подать голос Лена.
- Знала Она, что Спаситель в мир родится, и так уж хотела Его увидеть, так уж хотела Ему послужить! Готова была стать хоть последней нянюшкой при Нем.
- И что, увидела Она Его? – задумчиво спросила девочка.
- Бог вознаградил Ее много! – торжественно произнесла бабушка. – Дева Мария стала Матерью Иисуса Христа, Спасителя нашего.
Заблестели тут Ленины глазки, засверкали в них радостные слезы. Чуткому воображению девочки представилось, как живая, смиренная Девушка – Дева Мария, робко молившаяся о счастье стать служанкой при новорожденном Царе – Боге. Смутное чувство любви к Господу и веры в Божие милосердие тронуло ее душу. Вот тут-то бы и разжечь его! Но неумелая учительница вскоре снова перешла на любимое, и когда Лена очнулась от раздумий, тяжело вздохнула: бабушка гневно кричала: «Верно говорю, все грешники и атеисты в огне гореть будут!»
И замкнулось сердце девочки. Будто кованый замок на него повесили.
Дальше - хуже. Подросла немного Лена и ни о чем божественном даже слышать не хотела. Да и бабушка ее к тому времени уже умерла. Крест носить Лена отказалась.
Мама ее была обычной современной женщиной и, стало быть, женщиной неверующей. Но почему-то она, не споря с дочерью, подняла крестик с пола и потихоньку (может, и в самом деле, поможет? от беды, болезни убережет?) повесила на Ленину кровать, да так запрятала его, что с трудом найдешь.
Пробежало с тех пор немало времени. Однажды Леночка играла под кроватью в кукольный домик и случайно обнаружила спрятанный крест. Наткнулась на него и опешила. Как? Она давно его сняла и ясно, кажется, объяснила всем родным, что в Бога не верит и крест носить не собирается. А ей его снова подсовывают, да еще исподтишка!
Она выкрикивала все это, бегая по комнате и сжимая в кулаке нечаянную находку. Мать сконфуженно молчала, будто уличили ее в чем-то нехорошем.
Дочка раскипятилась не на шутку. Бунтарский дух настолько овладел ею, что она просто не могла успокоиться, не совершив чего-то особенного. Она кинулась на балкон и с размаху выбросила крестик с пятого этажа. После этого, торжествуя, обернулась к матери: «Что, побежишь поднимать? Тогда еще дальше закину!»
Мать искать крестик не пошла…
Детство Леночки потекло обычным порядком – школа, общественные нагрузки, игры, книги. Только вот ночами овладевал ею необъяснимый страх. Тогда она звала мать лечь рядом с нею, да и днем оставаться одной девочка не любила.
Как то раз после обеда сидела она одна-одинешенька на диване и прислушивалась с привычным ужасом к пугающей затаившейся тишине. И странное дело, ей неожиданно вспомнился ее крестик. Тот самый, выброшенный. Маленький, медный, он сначала весело блестел у нее на груди, а в тот день казался поблекшим, стертым: и как только она разглядела его под кроватью? Он закачался на тесемочке в самом темном углу из-за того, что она, залезая, нечаянно толкнула железную ножку…
Почему же долгое время спустя ей так навязчиво вспоминается этот тусклый крестик? Он преследует ее, как будто вырастая, становится крупнее, это уже не крестик, а Крест.
Нет, не сумела она ничего понять, ничего объяснить, маленькая глупая девочка, и просто заплакала, уткнувшись в подушку.
…Очнулась Леночка от тихого прикосновения. Кто-то гладил ее по голове так нежно, как умела лишь мать. «Ма-ма-а, - позвала Лена тоненько, не поворачивая от стенки сонной головы, - ты пришла?» «Спи, спи, - отозвался в ответ чуть слышный, как дыхание, шепот, и девочке стало вдруг светло и легко, и исчезли, как будто их и не было, все ее смутные страхи.
Она не заметила, как снова уснула, а когда проснулась, в доме было тихо. Мама, наверное, ушла. Леночке отчего-то сделалось не по себе. Как только прозвенел звонок и мать вошла в дверь, она, волнуясь, спросила: «Мама, ты приходила сегодня в обед?» «Нет, дочка, я была на работе» «Но ты же гладила меня по голове, когда я спала», - упрямо настаивала Лена. «Да тебе просто приснилось!» - засмеялась мать. А девочка, пораженная, застыла: «Кто же это был?»
В том, что ей не снился сон, Лена была уверена. Она отчетливо помнила и солнечные блики на ковре, и ощущение ласковых рук, касавшихся ее волос, и звук тихого доброго голоса. Но самое главное – спокойствие и мир, которые остались после этого в ее сердце. Что-то удивительное, волшебное, произошло с ней. Только кому расскажешь? Все равно не поверят. И кто все-таки тогда был?
Этого Леночка так и не узнала. И не сделалась особо верующей, даже крестик надеть снова постеснялась… Но берегла она как драгоценность тот ее сон-явь, чтобы оценить потом, много-много лет спустя, всю меру отступничества и все величие прощения. До будущего настоящего пробуждения.