Часа через два у инструктора Бычкова прибавляется работы: появляется самолет-буксировщик. От нас он на почтительном удалении, сбоку и впереди; на длинном фале-тросе за ним тянутся два полотняных конуса. Курсанты овладевают всем комплексом боевой работы в полете — теперь они стреляют, и мы едва различаем, как то на одном, то на другом конусе-«колбасе», скачущих, словно плывущих по бурной реке, все больше и больше появляется разноцветных точечек — попаданий.
Мы по очереди управляем машиной, втягиваясь в долгий и привычный ритм полета, не замечая шума винтов. Кажется, первый курсант только-только сел за прицел бомбосбрасывателя, второй — за пульт радиостанции, третий — к пулеметной турели, а, глядишь, уже последний, переступив порожек штурманской кабины и точно сдвинув утреннее солнце к закату, уселся за прицел, скомандовал: «Разворот!» И сколькими взглядами обменялись за эти часы Удалова с Киреевым! Мне вдруг показалось, что они давно знают друг друга.
Бычков то и дело «забегал» к нам. И не затем лишь, чтобы доложить, сколько «отработало» курсантов по «колбасе» и с каким результатом, но и спросить у Надежды: «Не устала? Не озябла?» И каждый раз предлагал ей свои согретые нерповые трехпалые краги.
А вечером мы были на дне рождения у Удаловой. В центре стола красовался огромный жареный гусь. Имениннице дарили подарки. Вася Киреев преподнес шевиотовую летную форму и хромовые сапоги — как и где он их раздобыл, и поныне ума не приложу! Но его подарок сказал мне все, а Надя, счастливая и восторженная, обняла Киреева и поцеловала в губы. Бычков сник, растерянно глядя на штурмана.
За столом Удалова весело посматривала на всех нас, но чаще — на лейтенанта Киреева, хранившего невозмутимый вид. Вся она, переполненная радостью, как бы преобразилась: стала душевней и прекрасней. Она тихо сказала:
— Смотрю я на вас и вспоминаю свою свадьбу.
— Какую свадьбу? — простонал Федор Бычков.
— Мою свадьбу. Тогда на столе тоже был жареный гусь с яблоками, а мы и не знали, что уже началась война...
Что в ту минуту произошло с Федором! Кажется, и он обо всем догадался.
А Надя уже рассказывала о том, как еще в школе, сидя за одной партой, они с Василием Киреевым решили стать летчиками, как она добилась своего, а Кирееву пришлось стать штурманом-инструктором. Направляясь на Урал, он заехал к ней, выпускнице авиашколы, и в тот же день, 22 июня, с открытием ЗАГСа они расписались, уверенные, что теперь всю жизнь будут вместе...
— Когда приехала к вам,— продолжала она,— и здесь встретила Васю, сразу подумала: «Его работа». Рада была, что вижу его, а все равно обидно. Столько людей теперь живет в разлуке, а чем же мы-то лучше их? Разозлилась на Васю, разговаривать не хотела, а он не обиделся: понял меня правильно. Ведь верно, Вася?.. Сегодня меня принял начальник школы. И когда показал целую кучу рапортов, в которых повторялись одни и те же слова и просьбы: «На фронт!», «На фронт!», «Прошу отправить на фронт!», мне ничего больше объяснять не надо было.
Нам пришлось рано закончить тот праздничный ужин. Назавтра предстояли полеты...
Скоро наш старый ТБ-3 списали, и, хотя жаль было с ним расставаться, мы с радостью и охотой изучали новый, более совершенный Ил-4.
Ранним апрельским утром сорок третьего мы провожали Удалову и Киреева на фронт: они-таки добились своего.
Уже вовсю работали винты, уже были сказаны нами все лучшие слова, а Феди Бычкова не было.
— Обиделся, видно, — сказала Удалова и, хлопнув перчатками, добавила: — Ну, пора!
И тут на поле показался взлохмаченный, раскрасневшийся Федя. В руках у него было три веточки сирени. Это в апреле-то, на Урале!..
— Вот! — только и смог он сказать, протягивая сирень Удаловой.
Через минуту самолет растаял в голубом, по-весеннему волнующем небе...
Понравилась статья? Подпишись на канал!