Один из амбалов с мукой повел плечами, глядя через Баркова в стену. Второй мелко-судорожно вздохнул.
Барков прислонился к подоконнику и в этот момент из-за дверей кабинета послышался странный звук – что-то среднее между скрипом тормозных колодок и предсмертным обрывистым криком неудачливого парашютиста. Не исключено, что за дверью кого-то били. Удивленный Барков вторично обвел взглядом присутствующих. Они, кажется, ничего не слышали. Одаренный недовольно смотрел в окно, а знакомый до боли незнакомец задумчиво разглядывал пустой стол секретарши. От головорезов ждать эмоциональных реакций не приходилось... И тут Баркова пронзило. Он даже коротко усмехнулся вслух. Ну, конечно! Гиммлер элементарно трахает секретаршу, а посетители терпеливо ждут. Зов плоти. Господи, почему такое простое решение не пришло в голову с первой же... Внезапно дверь кабинета распахнулась – Гиммлер с всклокоченной бородкой и выпученными глазами попытался выскочить в коридор – руки у него были связаны, рот заклеен прозрачным, канцелярским скотчем, на штанах темнело мокрое пятно. Увидев Баркова, Гиммлер озаренно вздрогнул, с мукой провернул зрачками и глухо простонал.
Барков рефлекторно отшатнулся – издателя (да и никого) в таком виде ему видеть не приходилось. Но больше его напугал не пленный Гиммлер, даже не ноги секретарши, безжизненно выглядывавшие из-за редакторского кресла. Страшнее всего был человек, тяжело поднявшийся из кресла. Это был огромный толстяк из сна. Так же, как и во сне, он обливался потом. Над головой толстяк занес книгу Баркова «Убить Посейдона» (забавно, но даже в эту секунду Барков рефлекторно расцвел – все-таки именно его книгу выбрал злодей!).
Впрочем, писатель видел внутренности кабинета лишь мгновение – толстяк с силой ударил Гиммлера книгой по затылку. Синхронно вскочившие амбалы запихали оседающего Гиммлера обратно в кабинет и сами исчезли за массивной дверью.
Барков потрясенно смотрел на захлопнувшуюся дверь. Когда же он пришел в себя и осмотрелся, постмодерниста в приемной уже не было – одинокий незнакомец с консервативным пробором внимательно и печально смотрел на Баркова.
Продолжение следует.