Для офицеров Великой Отечественной путь был почти одинаковым. Полгода учебной подготовки в училище, и потом месяц-два на передовой. Ну а дальше в лучшем случае ранение, в худшем смерть. Мне в каком то смысле повезло. Меня тяжело ранило.
Главной едой во время войны, была пшенка. Почему то ее много было. Именно пшенки. Причем не перебранная, дававшая горечь вкусовую. Или погибшие зерна или какие другие растения вперемешку. Без масла естественно, и без молока конечно, на воде. И недостаточно чтобы живот у тебя перестал просить еды.
И вот заняв одно большое село, обнаружили там длинный сарай. Мы сбили замок и оказалось что там, аргентинские, бразильские мясные консервы, вина, коньяки, французские, испанские, итальянские. Изобилие потрясающее. Потому что у них были еще офицерские наборы, там хорошая закуска, хороший коньяк. Солдатам попроще что-то давалось, но тоже прилично. И что сделали мои солдаты?
Значит берет он котелок, берет бутылку, прикладом стук над котелком и выливает все со стеклом. Кидает эту бутылку, берет следующую, другого названия, и так полный котелок. Так как многие были крестьянские дети, по три-пять классов образования максимум, то они не читали эти этикетки. Потом он пьет, а в конце, хорошо звук этот помню стекла, выкидывает битое стекло которое на дне и если он в состоянии то по новой.
Подъехал тут генерал и первый вопрос: "Трезвый кто?" Я подошел: "Я трезвый" Он так на меня посмотрел: "Ладно. Дышать не будешь на меня. Верю." А была видна дорога, эта последняя для немцев дорога из Витебска. "Приказываю. Перерезать эту дорогу и закрепиться." И сказал: "Выполнишь, звездочка у тебя на груди". Я выполнил, а генерал забыл про обещание. Но это бывает. Я спокойно к этому отношусь.
И вот в этом месте в ходе боя взрыв метрах в пяти от меня. И меня обсыпало всего осколками. Я был в ватнике, это бронежилет во второй мировой войне, в вате застревают осколки. Мы даже после всяких операций взвешивали, у кого тяжелее ватник. Значит получил тяжелое ранение, в правое плечо, все оторвано, кость обнажена, кровеносные сосуды, нервы, все перебито, в груди осколок. Местные жители рвали свои простыни чтобы остановить кровь, забинтовать хоть чем-то. И я пополз, пошел это не то слово, в тыл.
И наткнулся, стоит самоходная немецкая пушка. Там три фашиста. И они стреляют в нашу сторону и хохочут, громко разговаривают. У меня правая рука не работает, левой рукой очень трудно, долго прилаживался, тридцать метров до них было, и потом высадил очередь. И всех отправил на тот свет. Когда я проползал мимо этой самоходки, я слышал такое шипящее хрипение, прощание с жизнью. Это фашисты отправлялись на тот свет.
Потом меня нашли санитары, пнули меня ногой. Я был периодически в обморочном состоянии. "Вроде жив" - говорит один из них. Притащили носилки, меня на носилки и сразу на операционный стол. Что-такое операционный стол в санбате в ходе наступления? Это носилки, на которых сантиметров пять крови жижкой, они даже не выливают ее от предыдущих. А под ними корыто с ампутированными конечностями, отрезанными.
Два, еле стоящих хирурга надо мной. "Ну, что?" - один говорит - "Ампутируем по локоть?" Другой говорит: "Нет. Придется по плечо." Потом один из них говорит: "Знаешь, что. Я уже не в состоянии, я сплю. Я пойду прилягу, а ты чего нибудь сделай." И этот хирург оставшийся, тоже засыпающий, ампутировать в итоге не стал, а зашил парой швов, чтобы держалось хоть как-то и перебинтовал наскоро. В итоге оказалось что так руку мне и сохранили.
Нам объявили в медсанбате: "Кто ранен в ноги и в живот грузятся в грузовик. Остальные у кого ноги есть, пешком в тыл." И вот мы побрели пешком в тыл. Это было траурное шествие. Тут один упал, и умер. Мы его с краю дороги кладем. Потом какой-то грузовик показался, мы с трудом залезли в него, и стучали по кабине чтобы потише ехал, потому что на ухабах, а это проселочная дорога, мы кричали, потому что это было хорошим испытанием.
И вот один эпизод который я не могу не рассказать. Мимо шла большая колонна пленных немцев. Один капитан, который с нами был, оказалось он не сдал пистолет, выхватил его и высадил в них всю обойму. Отобрали у него пистолет, стали уговаривать, а его всего трясло. Он говорит: "Моих всех расстреляли. Дом сожгли. Я их видеть не могу." А через некоторое время его так начал бить припадок, и он умер. Тоже вышли из машины, с трудом, кто мог, положили его у дороги и поехали дальше.
Сейчас это выглядит, диким и немыслимым. Тяжело раненые солдаты, от передовой, сами добираются до госпиталя без чьей либо помощи. Но так тоже было. Сам не выползешь с поля боя, сам себя не спасешь тобой особо заниматься никто не будет, раненых тысячи, медсанбаты со всеми не справляются, госпитали забиты, машин не хватает.
Из воспоминаний ветерана Великой Отечественной Войны.