Жилистый, белобрысый Оська Тимохин в среде лесовиков держался обособленно. В лес ездил на своем мотоцикле. Пил только с мастером. Работал в паре с женой. С прочими Тимохин не дружил и был для них только знакомым. Знали, что он партийный, в стельку не напивается, и что начальство ценит его за высокие показатели в труде. Ближе нас с этим вздымщиком свел случай. Было это весной, в пору последних настов. Жена его заболела, и мастер послал меня в помощь, корить новый лес. Тепло наступало круто, дороги были каждый день, каждый час. На зорях, по морозцу, мы вели окорение, а днем в распуту, когда нога сквозь снег идет до земли, гоняли чаи или шли на луды ловить окуней. Тимохин рассказывал о себе:
– Я с армии пришел – искры с под каблуков летели. Надюха, с кем до армии кувыркался, растолстела. У Сосновских ребят на меня зуб: «Зачем наших девок уводишь?» А тут на центральной усадьбе появляются учителка и медичка. Обе что надо. Вечером танцы. Я к учителке. Братва свет в клубе гасит, и мне кто-то хресь – ножом в плечо, и на выход. Девки к выключателю... Мне по первости ничего, а потом – кровь, слабость... Медичка побежала, тут же в клубе бинт и йод нашла, перевязала. А учителка на все новыми глазами смотрит, и в сторону. Пока меня медичка лечила, я ее и уломал. Только восемь месяцев и прожили. Только восемь... Родила как-то неудачно. Ребенку ничего, а ее перекосило. Ноги стали сохнуть. Ну, куда с ней. Огород, дом, скотина, дочь – это же все крутить надо. Спасибо, дядька подсказал: «Что ты киснешь? Вон на ферме маленькая дояркой работает, бери, с ней не пропадешь, она на работу злая».
По первости и со второй несладко было, теща с понятием баба, выручила. Да... Ну, вот что в деревне ходовому мужику надо? Ко – ле – са. Вот и устроился я в колхоз шофером. Зарплата – полста, зато колеса. Во всем районе бываешь, что где плохо лежит – знаешь. День отрулил, вечером на промысел. Председатель догадывался, но ему лишь бы машина была на ходу, а если, дескать, попадешься – сам и ответишь. Перво-наперво припер я тесу. Забор метра в два поставил, чтоб не видно было с улицы двора. Осенью машину зерна дернешь к дому по темну, ссыплешь на брезент и опять в поле. Бабы жито в сарай да в яму. Вот тебе и поросенок, и гуси, и бык с коровой, ё корнэ бабай. Кроме промысла, халтуры. Тому это подвези, а этому – то. День и ночь, как заводной, крутишься. А запчасти? Там купишь, там выпросишь, там уведешь. А баба, как собака цепная, грызет, чуть не до драки дело. Хорошо, теща за меня: «Деньги с халтур в дом, что ни достанет мужик – в дом, а ты ревешь? Сдохни!»
Обжились. Теща до сих пор моим зерном скотину кормит, салом снабжает. А я тут уже десятый год разменивать буду.
– Хороша, знать, яма-то?
– Ничего, я маху не давал. Да что мы заладили, скотина да зерно. Песни я люблю под гармошку. Люблю, как Толкунова поет. Эх, думаю, пошла б ты за меня, я б работал, горы сворачивал. Все б достал и обставил, а она б мне только пела. Представь, пришел с работы – она щи на стол и песню. Эх, да... Не, я на свою бабу тоже не обижаюсь.
– А первой алименты плотишь?
– Плачу. Десятку в месяц. С этими алиментами... Три раза судились. Ну че мне работать на алименты, у меня халтур и промысла по уши. Вторая двойню родила. Первая зимой вообще почти ничего не получала. На третий раз суд и порешил – сколь ни зарабатывай, а твердо плати на дочку – десять рублей в месяц. Хорошо. Раз такое дело, мы детей к теще, а сами сюда, в лес. Халтуры те уже в печенках отрыгались. Каждый норовит откупиться самогоном. А здесь, летом, как месяц, так шестьсот. Десять рублей алименты, подоходные, за остальное распишись. Да бабе столько же. Сколь лет прошло. Обстановка есть, одежа есть, на книжке есть, можно бы уже и завязывать ё корнэ бабай, домой ехать. Да все никак. Вот думаешь, еще сезон, и все, ан нет. В отпуск приезжаем разодетые: у бабы – шуба, у меня плащ-пальто, шляпа. Знакомые все в гости зовут. Пьем только «Столичную», самогон ни-ни. Баба у меня молодец. В каждый раз дочке, той, что от первой, платок везет или платье. Девке четырнадцатый, невеста уже.
Хоть Оська и убеждает меня и себя, что все у него хорошо, но в улыбке, от которой не светлеет лицо, в движениях, в голосе – постоянная, неизбывная тень жалобы на судьбу или жалкая лихость. Я уже внутренне отошел, смотрю на освещенный солнцем лес, в глубокое нынче голубое небо. Оська говорит что-то еще, машет рукой.
– Да что там нынешняя молодежь. Вон соседке шестнадцать, а ко мне одно время сама приходила. Дядя Ося, Дядя Ося... Дашь там ей трояк на сигареты. А потом думаю: «Не, пора кончать. Баба вот-вот с отпуска вернется, а бабы они догадливые...»
– А как ты в партию вступал?
– Да, не хотел я в партию. Председатель меня затянул: «Ты – мужик самостоятельный, машина всегда на ходу, по пьяне не валяешься. Давай какую-нибудь общественную работу крути». Какая там работа, со своим хозяйством дай Бог управиться».
– Ну, а теперь не жалеешь? Партийному уважение, доверие и все такое.
– Эт так...
Вскоре Оськина жена выписалась из больницы. Съездив на родину, привезла на лето сестру- девятиклассницу. К осени Тимохины добыли два с половиной плана живицы. А кончилась «счастливая» Оськина жизнь в три дня. Зимой пришла с его родины в контору бумага. Первая жена требовала справку о среднем заработке. Тимохины взяли расчет без отработки, собрались и уехали. Поселковый люд встретил это известие равнодушно. Будто и не жили Тимохины в этом маленьком поселке долгих десять лет.
Подписывайтесь на наш канал Дзен
