Сергей Эйзенштейн — выдающийся мастер, стоявший у истоков советского кинематографа. Его работы — «Броненосец „Потёмкин“», «Александр Невский», «Иван Грозный» — оказали влияние не только на развитие кино в СССР, но и во всем мире. Киноэпопея «Броненосец „Потёмкин“» (1925) была признана первой в числе 12 лучших фильмов всех времен и народов по результатам международного опроса критиков в Брюсселе в 1958 году.
Вчера, 22 января, отмечалось 120-летие со дня рождения Сергея Михайловича. Каким был талантливый режиссер театра и кино, мы можем узнать из воспоминаний его современников. В 1940 году с Эйзенштейном познакомился Мартирос Сарьян. Встретившись, один художник решил написать портрет другого художника. Об этом небольшой очерк Сарьяна.
Мартирос Сарьян
Недописанный портрет
Помню его широкий лоб, небольшие, глубоко посаженные глаза. Во взгляде угадывалось то, что больше всего ценю я в людях — содержание.
С Эйзенштейном я познакомился летом 1940 года, в Барвихе (Подмосковье). Вспоминаю человека, который мог подолгу стоять и наблюдать за тем, как я работаю. Внешне он оставлял впечатление человека замкнутого, неразговорчивого. Нас, очень разных по темпераменту и складу ума, сближало одно — отношение к искусству. Он любил, ценил живопись… В те годы ничто другое не способно было вызвать у меня большее уважение, чем это качество…
Однажды, когда Эйзенштейн вновь оказался рядом со мной, я понял, что о лучшей модели для портрета мне нечего даже помышлять. Я стал писать его портрет.
Как только я взял в руки кисть — я лучше почувствовал его, узнал о нем даже то, о чем мы не говорили. Передо мной сидел человек, переживающий мучительную внутреннюю драму — драму творчества. Это было лицо бунтаря. Это был бунт не столько против косности в жизни и искусстве, сколько против себя самого.
Человека постоянно подстерегает опасность остановки для художника — это страшно. Мне и сегодня хорошо знакома боязнь повториться. Когда посещает это чувство, приходится перешагивать через себя, пересиливать собственную лень, делать невозможное…
Если напрячь память, которая во многом начинает мне изменять, и если попытаться все-таки восстановить живой облик Эйзенштейна в сознании — так это, наверно, драма — драма беспокойного художника.
Портрета Эйзенштейна я не дописал — не помню, что-то помешало докончить работу. Теперь мне говорят: Эйзенштейн не успел в жизни многое завершить. Наверно, так было ему суждено, остался таким он и на моем холсте.
После я никогда больше не встречался с Эйзенштейном…
Сейчас говорят — Эйзенштейн был одним из самых интеллектуальных художников нашего времени. Я же помню — широкий лоб, глаза, в которых был и природный юмор и ум. Он явился для меня моделью для портрета, и мне не приходилось искать, домысливать образ. Я видел перед собой лицо, изнутри наполненное огромным смыслом.
Мартирос Сарьян. Недописанный портрет ‖ Юренев Р. Н. Эйзенштейн в воспоминаниях современников.