Вообще-то его звали Евгений, в переводе с греческого "благородный", но вся деревня упорно именовала -Москвич.
Впервые я увидела его через окно. Неопрятного вида старик, что-то настойчиво совал в руки свекрови. Мама отмахивалась. А он наступал. Выскочила на крыльцо, но мама, похоже в моей защите не нуждалась:
-Иди хлеба принеси и молока!- скомандовала она
Молоко, хлеб и сколько-то там не деноминированных тысяч перекочевало в карман мужику.
А мама пояснила:
-Москвич приходил, видишь, - и вручила в руки деревянную ложку.
Вдоль по темной ручке вился светлый хмель. А возле самого основания он вдруг отделялся от ручки и объемно охватывал, "черпалку". Кажется каждая прожилка, каждая шишка на хмеле была живой, только не зеленой, а белесовато-древесной. И шишки хмеля свисали с ложки такими солнечными гроздьями, что было невозможно поверить, что это человеческая рука постаралась.
-Бестолковая поделка! - отмахнулась свекровь, - Куда её? Пообломишь же все, если мешать начнешь.
-А зачем покупали?
-Да, от него разве отвяжешься, пристанет, как банный лист.
И небрежно забросила ложку в ящик с хозяйственными мелочами.
Что как банный лист, я убедилась, уже когда мамы не стало. Её строгости и суровости хватало отшить Москвича несолоно хлебавши и он понуро стучался в другие ворота, предлагая свои ложки, разделочные доски, туески. Я же имела неосторожность пару раз купить - это деревянное чудо с тонкой резьбой. А потом это приходилось делать систематически. Женя - он требовал себя называть именно так "Женька зови, что я уж такой старик"- приходил едва ли не раз в месяц, а то и чаще все зависело от того, какой шедевр был у него в работе. Я была первой, кому он предлагал новое творение. Вел себя он с какой-то мягкой настойчивостью. Никогда не матерился, не наседал нагло и хамовато, но понуро топтался у порога, виноватясь за грязные следы на чистом полу и не глядя в глаза скулил:
-Возьми, возьми, потом можешь и выкинуть, возьми. Мне что там надо молока дашь, хлебушка, может сала, деньгами сколько-то. Мне не много десяточку и хватит, на чинарик.
Пил Москвич по-черному. Трезвым я его практически не видела. Может еще и потому, что когда был трезв, он часами вырезал свои творения, не выходя из дома.
-Ты не думай, я же не деревенский. Я из Москвы. Я летчиком был. В Египте воевал. - как-то сказал он мне.
И я открыла рот, военный летчик? Из Москвы? Вот это вот чудо-юдо в рваных ватных штанах и телогрейке?
И Женя взволнованно поведал мне потрясающе-трагическую историю. Его, военного летчика, выселили из Москвы в 80-м году, потому что он имел наглость купить себе черную "Волгу", как у чинов. И гонял на ней по городу на бешеной скорости, усадив туда барышень "полный солон" И однажды на этой самой дикой скорости и врезался в правительственный кортеж. "А там знаешь, какие люди? У-у-у-у. Меня сразу в Сибирь. Еще Москву к Олимпиаде чистили. Но я вот на билет накоплю и вернусь в Москву, у меня же сестра там."
Всё. Ничего не могло так подействовать на молодую журналистку, как красивый рассказ о злоключениях. Я сложила в уме два и два. Кличку Москвич, талант, грамотную речь - и бесповоротно поверила в его историю, отделив Женю от деревенских бичей, которых у нас хватало и хватает с избытком. Но Женя стал для меня - фигурой, знаменующей ужас советского времени. Я ж сама еще совсем недавно распевала в полный голос "Перемен требуют наши сердца" ...М-да, дождались перемен...Но не об этом.
В моей голове никак не укладывалось, как же может редкий по таланту краснодеревщик, бывший военный летчик жить, как последний бич? Была в этом вселенская несправедливость.
-Ты почему свои поделки в город не увезешь? - пытала его я, - Там одна такая ложка будет раз в сто дороже стоить? Сразу тебе на билет хватит.
-Кто их там купит-то?
- Купят! Купят!Ты хоть понимаешь, какой ты - талант?
Он светлел лицом при слове "талант", оживлялся и предлагал радостно:
-Хочешь, я тебе набор для кухни вырежу? Такого ни у кого не будет. Ты видела Шишкина - "Утро в бору". Вот я тебе его на досках изображу, подожди, немножко только отойду. Вот видишь, - он вытягивал руки, - Трястись стали. Но я сделаю.
Нет, такого набора у меня никогда не появилось. Ну не могла я тогда покупать у него за бутылку водки редкостные по сложности работы и красоте произведения. Я любовалась ими, я каждому удивлялась и ахала. Поила Женю чаем и отправляла восвояси. Впрочем, иногда и не чаем.
-Плесни, трясет со вчерашнего, я сто грамм и тут же уйду, а то твой меня терпеть не может.
Мой и правда его терпеть не мог. И всякий раз отчаянно меня ругал за то, что я этого "бича никчемного" приваживаю. В понятии крепкого деревенского мужика, спившийся гений - бессмысленное существо, коптящее небо без должной пользы. И он искренне удивлялся:
-Ты о чем с ним беседы-то ведешь? О чем с ним говорить-то можно?
А говорить с Женей было о чем, к моему удивлению он отлично разбирался в живописи, он называл на память картины художников. И мог рассказывать о них удивительные вещи. Я помню, как он прочел мне целую лекцию о картине Сурикова "Боярыня Морозова" Провел без картины под рукой. И наша беседа выглядела примерно так
-А помнишь там образ женщины в платке? Она руки скрестила и склонилась? помнишь?Это Урусова. А ты видела какой там санный след? Нет ты помнишь? Ведь снег, снег там играет он живой.
И я вспоминала и след, и Урусову, и юродивого. Он рассказывал о перспективе, об игре света, о динамике, о втором плане. И слушать его было интересно. Если конечно Женя не был пьян до той степени, когда даже собственное имя помниться с трудом. Когда Женя был пьян он рассказывал совершенно иное - про жаркие бои под небом Африки, как он вел свой истребитель над ночным заливом на одном винте. И довел, за что был награжден каким-то орденом. И это тоже было интересно.
-Женя, давай я о тебе напишу! Вышлю в московскую газету, и тебя вернут в столицу.Сейчас другое время!
-Нет, я не хочу туда возвращаться побитым псом. Я туда приеду сам. - отвечал Женя и намекая на государственную тайну, просил никому не рассказывать об его героическом прошлом. И это трогало до слез.
А еще меня очень трогало его отношение к книгам - у меня их было много - родители передали часть своей библиотеки, зная, что доченька тот еще книжный червь. Женя брал у меня книги читать, и всегда просил обернуть их в газету. Он прикасался к ним бережно, будто боялся смутить покой классиков и современников своим чумазым видом. Осторожно, как живую птицу прятал за пазуху. И возвращал всегда! Редкое свойство - надо сказать. Он и работы на заказ всегда исполнял точно в срок. И если бы не эта пунктуальность...
-Пошли к Москвичу сходим, - как-то заглянула соседка, -Я ему заказала табличку дочери на крест, а он не принес. Уже считай неделю. Одна не пойду. Да он и не откроет. А ты с ним вроде подружайка.
Так я узнала еще об одной особенности - когда Женя занят работой, он никому дверь не открывает. Он даже дом может не топить. "Сидит весь стружках и глаза дурные"
И мы пошли.
Жил он в скособоченном домишке на болоте. Когда-то какие-то грамотеи выстроили на болоте дом-двухквартирку. Но даже в период дефицита жилья, добровольцев желающих поселиться в этом вечно холодном, наполовину съеденным грибком доме, не находилось. Уже потому, что огород там нельзя было завести. Дом торчал, как гнилой зуб во рту старухи - одинокий, кривой, черный. Забор и все надворные постройки давным давно были Москвичом пущены на дрова. И эта ледяная по осеннему времени берлога встретила нас ледяным же молчанием. Ставни были наглухо закрыты, дом заперт изнутри. И мы битых полчаса долбились в дверь. Пока соседка не додумалась откинуть крючок деревянной лучинкой. До сих пор помню запах грязного, пропитого помещения. Запах человеческого падения. Въедливый, смертельно-холодный, но при этом острый и тяжелый.
Женька лежал на раскладушке. И мы не сразу заметили его среди каких-то недописанных картин, завалов стружки, старых подрамников, сломанных этюдников. Нет-нет, он был жив. Если точнее живы были глаза, сам Женя ничего не мог уже сказать, только мычал, тер поочередно то глаз, то голову. Соседка рванула за фельдшером, а я еще минут двадцать стояла в ледяной жути и стыла от собственной беспомощности. Все что я смогла - дать Жене воды.
-Ну, что инсульт, скорее всего - констатировала фельдшер. - Сейчас скорую вызову. Но, кажись не жилец. Допился.
Удивительно, но Москвич выкарабкался. Месяца два он провел в районной больнице. К нему вернулась речь, он даже стал приподниматься в постели, и улыбаться. Но к выписке стал вопрос, а куда его собственно деть? Лежачего? За ответом рванула к главе сельсовета, что-то же надо было делать с человеком. Глава даже не дослушал:
-Да уже сообщили сестре. Должна приехать, там что-то решает по перевозке.
-В Москву? - обрадовалась я.
-Почему в Москву? Она в Красноярске живет, вроде какой-то интернат ему присмотрела. - пожал плечами глава и добавил, - Жаль мужика, не спился бы еще пожил. Хороший художник был. Он раньше в клубе афиши рисовал. Так хоть каждую на выставку. Особенно к индийским фильмам красивые выходили. Потом сократили художников, и спился. А так-то он профессиональный художник, Суриковское училище окончил. Не знала?
-Он говорил, что летчик...В Египте воевал.
-А-а-а-а! Летчик! - расхохотался глава, - Это что-то новенькое, раньше врал только, что москвич. Наш он, сибиряк, в Красноярском крае родился. Шестьдесят второго года он. Какой Египет? Ему годик был иль не был, когда в Египте заварушка была.
Странно так, да? Вот взял себе человек и придумал, какую-то киношную судьбу. И судьба настоящая ему этого не простила, лишив даже имени.Вряд ли кто в деревне сейчас помнит его имя - Москвич и всё тут. Но...Женей его звали. Евгением. Судьба талантливых людей в деревне - это всегда сложнейшая дорога к признанию, которая очень часто оканчивается пустотой. Москвич - один из...Судьба, одарив способностью, талантом, наделив даром, забывает вручить еще и недюжинную силу воли. Вот и выбиваются в люди - единицы из сотен и сотен талантливых деревенских мальчишек и девчонок. И хорошо, если при этом та же судьба не наделила тебя болезненным самолюбием. Сложно знаете ли примирить себя с деревенскими реалиями, в которых ты вынужден жить, и особенно сложно, если точно знаешь, что способен на большее, вот только силы преодолеть деревенское земное притяжение нет. Так и остаешься навсегда сбитым московским летчиком...