*история вымышлена
Мне было одиннадцать, когда в нашем доме впервые что-то загорелось. Мама, пахавшая в то время на трех работах, чтобы прокормить двух детей, оставила на плите включенную разогревающуюся еду, и прилегла «на минуточку». Я никак не могу ее винить. Любой устанет и уснет, когда бегаешь туда-сюда без передышки, потому что ублюдок-уже-бывший-муж сбежал к любовнице, только узнав, что будет второй ребенок.
На старенькой плите, зажигавшейся еще спичками, в маленькой кастрюле вспыхнул огонь, и я даже толком не поняла, как это произошло. Я и сейчас особо не понимаю, и мало что помню. Мама проснулась почти сразу, будто что-то щелкнуло у нее в голове, какой-то неведомый рычажок «дети в опасности», и потушила пламя мокрым полотенцем.
Единственное, что четко отпечаталось в мозгу на всю жизнь — восхищенные и яркие глаза моего семилетнего брата, смотрящего на огонь так, будто это было самое прекрасное, что он когда-либо видел в своей жизни.
Через несколько лет, пару сожженных книжных полок, три попытки поджечь квартиру и бесчисленное количество краж спичек в магазинах, ему поставили диагноз «пиромания». Кажется, он был даже ему рад, будто находя в нем оправдание своим действиям. «Я болен, я не виноват», говорил он, улыбаясь и пожирая взглядом отдел с зажигалками в магазине.
До него дошло, насколько все плохо, когда ему исполнилось пятнадцать и умерла мама. В приступе слепой злобы и отчаяния, он едва не сжег всю квартиру и сам себя, если бы я не вытащила его на улицу. Четко помню выражение его лица, когда я отвесила ему несколько пощечин, а затем свалилась в долгий обморок, потому что, оказывается, здорово обгорела сама, пока силой тащила его из задымленной квартиры. Правила поведения при пожаре я знала лучше, чем любые другие, чем таблицу умножения. Знала, что когда-нибудь придется применять их на практике, нутром чуяла.
Я провалялась в больнице несколько недель, прежде чем меня, наконец, выпустили, и чувствовала я тогда себя так, будто только что откинулась из тюрьмы.
Квартира была… Ну, она была, и это уже как-то радовало. Не сгорела дотла, осталась даже какая-то мебель, и брат, вроде как, даже пытался навести порядок, раз почти нигде не было пепла. Но был запах, прочно въевшийся в стены.
Этот чертов запах пепла я теперь чувствую везде, где бы не была, и под рукой у меня всегда склянка с аромамаслами или кофе, перебивать его хоть как-то, чтобы не сойти с ума.
Мы остались с ним одни. Его не забрали в детдом, хотя должны были, я могла обеспечивать нас только случайными подработками, но врачи сказали, что без единственного оставшегося родного человека он мог стать совсем неуправляемым. Попытки связаться с отцом результата не дали — для него нас не существовало.
Дальнейшие годы были настоящим испытанием. Я не могла надолго отлучаться из дома одна, и не отпускала его, закрывала кухню на замок, ложась спать практически в обнимку с огнетушителем. Но он старался. Часто я находила его в ванной, куда он едва ли не переселился, и тащила обратно в зал, где зажигала свечи из собственного тайника, чтобы он успокоился и посмотрел на огонь, который так тянул его. Это уже не было похоже на простую пироманию. Это походило на помешательство, и засыпать каждую ночь было все страшнее.
Не знаю, какой мог быть конец у всего этого. Скорее всего он был бы плачевным, но брат сам понял, что допустить такого не может.
Хотела бы я, чтобы он просто попросил забрать себя в больницу. Куда-нибудь в изоляцию.
Но он просто ушел. Ночью, не взяв с собой ничего.
Поиски все еще идут, но почему-то я уверена, что все, что можно найти — уже развеялось пеплом по воздуху.
И этот чертов запах никогда не перестанет мне мерещиться.