Татьяне Никитишне добраться сюда было нелегко, но уж очень хотелось и вот — получилось. Теперь мы стоим во дворе серого дома в Милютинском переулке, названном в честь царского истопника Милютина, а с 1927-го по 1993 год, носившего, как водится, имя польского коммуниста — улица Мархлевского, и она рассказывает.
- Мархлевка, - уточняет Татьяна Никитишна. – Мы называли ее Мархлевка. По аналогии с Солянкой, Полянкой, Покровкой и прочими московскими названиями. Я на этой улице прожила полжизни – с 1938 по 1972-й. Видите маленькое окно с коричневой рамой? Это была наша кухня. Две плиты, 8 конфорок, 7 семей, 23 человека. Приготовишь, а потом несешь по длинному коридору кастрюлю — до самого конца. Или — тогда белье на плите кипятили — возьмешь здоровенный цинковый бак и волочешь в ванную - а там занято!
Когда мы еще все жили вместе, папа был ответственный квартиросъемщик. Был газовый счетчик, в 60-х годах сделали колонку для горячей воды. Папа снимал показания, делил на всех. На кухне висел график дежурств — кто когда убирает. Но у нас была домработница, и мама этим не занималась.
Во дворе у нас тогда не было ни единой травинки. Сандалии прилипали к асфальту. Везде лежали кучи угля – им топили, еще попадался битый кирпич. Ими рисовали классики – черным и кирпичом. Мы как-то с братом вспоминали, во что тогда играли. Брат насчитал 16 игр – штандеры, чижики, расшибалочка, классики, прятки, салки... Существовало дворовое братство – всегда своих защищали, пусть он и с ножичком ходит.
Так получилось, что в 15 лет я осталась без родителей — папа получил назначение по работе в другой город, и они уехали. Мы стали жить с бабушкой. Бабушке моей, купеческой дочери, в коммуналке жилось трудно. Она практически не выходила, жгла лампаду и читала молитвы. От запаха первой я бесилась, от второго мне становилось страшно. Я не понимала, что ей не нравится. Мне-то было легко - я здесь родилась.
Очень разные люди в квартире жили. Татарка Виолетта была настоящим вертухаем на Лубянке, приходила домой вся в кровище, сыновья сидели по тюрьмам, а у мужа была открытая форма туберкулеза, и он кашлял над кастрюлями. У них было ни как у всех – две комнаты, одна даже с двумя окнами. Тогда книжки было не достать, а у них по всей стене стояли полки с подписными изданиями, которые никогда не открывались. Мы никогда не запирали двери, но у Виолетты я ни разу за 30 лет не была, хоть мы и дружили, - общались только на кухне. Она научила меня готовить беляши, она вообще здорово готовила. А продукты приносила из распределителя.
В основном мы жили в мире, но при этом всякие коммунальные скандалы вспыхивали. Высота потолков была 4,75. Балконов не было, в комнатах белье не сушили – все сушили на кухне. На веревки постиранное забрасывали палкой. И вот белье тех, кого не любили, завешивали сверху, чтоб снять было трудно.
Я со всеми дружила. Соседи меня опекали – осталась без мамы-папы. И когда мальчики приходили, пытались слушать: что происходит? Хотя стены были толстые и совершенно звуконепроницаемые.
Рядом с ванной жил стукач Федор с простой женщиной Машей, она за ним ухаживала, все время стирала, гладила, воспитывала его сына. У нее я научилась делать большие пироги, до сих пор не понимаю, как это – маленький пирог.
С другой стороны от нас в громадной, 36-метровой комнате жила художница Катюша – ее дверь для меня всегда была открыта. Она работала для театра, делала потрясающие светильники из всякого барахла и каких-то обрезков. Куклы всякие самодельные сидели на диване. Помню негритянку в красном платье и с мелкими косичками. У нее в комнате было так интересно! Ей уже за 90, я с ней иногда перезваниваюсь, хотя слышит Катюша уже не очень.
Дальше шли Кацнельсоны, Юра и Соня. Главу семьи два раза сажали — возможно, по доносу нашего стукача, - между отсидками он появлялся все такой же сияющий. Мама его готовила все еврейские блюда, у Эсфирь Абрамовны я научилась делать рыбу-фиш и вымачивать в молоке селедку для форшмака. Все угощали друг друга, даже Виолетта. Внук Эсфирь Абрамовны сейчас в Штатах, мы переписываемся.
Еще жили староверы: муж, жена и два сына. Это тогда было страшное преступление, они скрывались тщательно. Староверы очень брезгливы, они дежурили у кастрюли, чтоб никто, не дай Бог не плюнул или своей ложкой не залез.
Такой у нас был интернационал. Много соседей эмигрировали с первой волной – в 70-е. Я потом слышала по Голосу Америки про некоторых, они там стали знаменитыми – приятно! С теми, кто жив, со всеми поддерживаем связь. Пришлось даже интернет освоить, чтоб переписываться. Недавно звонил сын Федора, Ваня: давайте встретимся в нашем дворе? Те, кто уехал, тоже мечтают. Но пока сюда добралась только я.
