Когда тебе больше двадцати уже, все твердят, что надо быть взрослее, умнее, ответственнее, обрезать отросшие за столько лет волосы потому что «эй, ты же парень, а не русалочка!», а он рыжий, огненный, гриву растил с пятнадцати лет. Он только улыбается лучезарно и говорит, что обдумает это предложение, хотя через пять минут уже забывает обо всем, отвлекшись на коробку с котятами у круглосуточного супермаркета. Это каким надо быть уродом, чтобы так поступить с животными, возмущается он себе под нос и всю ночь обзванивает друзей и приюты, пачкает пылью и дорожной грязью желтые джинсы и тащит коробку домой.
Желтые джинсы?.. Ты серьезно ходишь в этом по улице?
Он совсем-совсем не глупый, хотя и кликают Незнайкой, то в универе, то друзья, то простые прохожие, наверное, за разноцветную одежду, в это ему хочется верить. А ему просто нравится так, почему человек не может носить то, что ему нравится, он же не голый на улицу выпрыгивает, в конце-то концов. И всем кажется, что он всегда такой солнечный, и как у него рот не болит столько улыбаться, откуда в глазах столько искр, откуда он вообще свалился, с луны, что ли?
Только такие как он тоже могут ломаться.
Точнее, их можно ломать, так, как тебе хочется, со вкусом, наступая на больные места и дробя кости, а они и не скажут ничего, только тихо прохрипят что-нибудь и выдавят улыбку, а потом со скулением в своем углу будут вытаскивать из спины ваш нож. Он ничего не говорит, видя, как его друзья гуляют без него, как трусливо проходят мимо, когда его ловят в подворотне гопники за яркую серьгу в ухе. Потому что он слишком хорошо все понимает, ненавидит себя за это, улыбается и хочет сдохнуть.
Тебе надо жить в Солнечном Городе.
Он утирает текущую с подбородка кровь, разбитая губа болит и щиплет от порывов ветра. Вокзал почему-то кажется самым подходящим местом, чтобы посидеть и подумать, кассирша уже послала его нахрен, потому что билеты в Солнечный Город продают не здесь, билеты в Солнечный Город продают в супермаркетах, они стоят на полочках с яркими этикетками и надписями «минздрав предупреждает». Он смотрит в ночное небо, сжимает в пальцах зеленый галстук и тихо начинает собирать себя заново, по осколкам и крупицам, потому что такие, как он – сильные. Они ломаются и собираются снова. Всегда.
Эй, Незнайка, где же твоя Синеглазка?
Она – слишком правильная, слишком воспитанная, у нее идеальная прическа и написанное дрожащей уставшей рукой расписание дня, ледяные синие глаза и порядок везде, где только можно, даже в сумочке. У нее почти дописан диплом и сданы все зачеты, у нее нет времени на забавы и долгий выбор цвета для обоев в квартире. Белый – самое оно.
И иногда от этих белых стен воротит так же, как от собственного убитого отражения в зеркале. Взять бы – да вылить на них ведро желтой краски. А потом красной.
Ей надо ехать домой с симпозиума (какое идиотское слово-то), но билетов уже нет, и уже темно, и плевать ей на красоту звезд, ей холодно и немного страшно, вокзал почти пуст, только несколько сторожей и странный парень в красной рубашке и с разбитой губой. Он почему-то сидит рядом с рельсами и улыбается небу ночному, и ей это так странно и дико, что хочется сначала просто уйти, но он поворачивается к ней и приветственно машет рукой, будто знакомы уже триста лет.
И почему-то она садится рядом.
Каждому нужен тот, кто привнесет что-то новое в жизнь. Поможет разукрасить стены, например. Или подарит новую рубашку. Обязательно в цветочек.