Утром ещё не до конца проснувшись и придя в сознание, я взял тетрадь и будто против своей воли записал в ней: "Иван проснулся ранним утром, и тут же с его губ буквально слетело слово "аутодафе". Иван был поражён...".
Я тоже.
Мы с Иваном оба в этот момент были удивлены, так как оба не знали, что это всё означает. Только я не знал, что значит и чем закончится история про Ивана и почему это первое что я записал этим утром; а Иван не знал, что значит слово "аутодафе" и почему это первое, что он произнёс проснувшись. В общем, мы смотрели друг на друга в недоумении. Я ждал, что Иван сейчас встанет и пойдёт в библиотеку, чтобы растолковать для себя значение этого слова, тем бы эта история поучительно для него и закончилась. Я даже так и записал в тетрадь: "Иван, мучимый незнанием своим и пытаясь уяснить смысл сего раннего события, поднялся с кровати, торопливо оделся и направился в городскую библиотеку". Однако, реальный Иван, только что выдуманный мной, продолжал лежать под одеялом и никуда не собирался идти и лишь на разные лады повторял слово аутодафе, делая ударение то на первой букве "а", то на второй, то на букве "е", которую он произносил как "э".
Я снова перечитал только что написанное, и ясно выходило, что Иван уже должен тянуть из кармана свой читательский билет и просить выдать ему толковый словарь. Однако я не увидел ни малейшего желания следовать этому с его стороны. Я начал терять терпение. Человек не должен просыпаться утром в недоумении. Утро должно встречать человека ясностью обстановки и ощущений, не оставляя никаких зазоров для домыслов и сомнений. И тем более утром нет места для загадок или непослушания.
Поэтому я публично объявил Ивану выговор за испорченное своими загадками и нежеланием их разрешать утро. Я так и написал: "Иван сам не понимая что делает, вышел на площадь, всё ещё бормоча "аутодафе", и стоял так несколько минут под пристальными взглядами прохожих".
После этого публичного порицания я успокоился и вернул Ивана на место в его рукописную кровать и укрыл сверху белым одеялом листов.