На днях, совсем рано утром, когда рассвет только-только закончился и вдоль домов в центре города все еще текла белая дымка, меня попытались ограбить.
Это вышло ужасно неожиданно.
Начать с того, что из меня, в общем-то, плохой ограбляемый. Я росла в 90-е на Ленинском; вид пистолета не вызывает у меня панического ужаса. Нет, я прекрасно знаю, что с его помощью можно делать в людях дырки, и что это опасно. Но во мне нет страха перед ним – так вышло. Я боюсь других вещей.
Мальчик с пистолетом об этом понятия не имел.
По первой фразе можно было бы решить, что он аскает. Он спросил, есть ли у меня немного денег, потому что ему надо.
Про «надо» он мог бы и не говорить – у него всё на лице было написано. Ну и вряд ли кто-то без причины будет шляться в полпятого утра вокруг монастыря, где никаких людей больше нет. У меня причины было сразу две, и обе важные – Ингресс и городская хандра.
Я честно ответила, что ни хрена у меня нет, все на карточке, а до банкомата я не побегу.
Он удивился – как так может быть.
– Бывает, – сказала я. – Я москвичка, избалованная цивилизацией, и так вышло, что наличку с собой не ношу от слова вообще.
– Я сам москвич, – брякнул он. – Давай по-хорошему, у меня тут друзья вокруг, а я подошел один, чтобы по-хорошему, неужели жалко 50 рублей...
И в этот самый момент со мной что-то случилось. Это было, как запах прогорклого масла в шаурме. Или звук порвавшейся струны. Это произошло за мгновение до того, как я увидела пистолет; ощущение захватило меня полностью и оказалось почему-то намного более важным, чем этот пистолет.
– Это неправда, – перебила я.
Я знаю правила. Если ты сталкиваешься с кем-то, кто чего-то от тебя хочет, и у него есть пистолет, надо стоять, бояться и не прятать деньги. У меня просто не нашлось ресурса на то, чтобы играть по правилам.
– Ты не из Москвы.
– Так заметно? – спросил он.
– Нет, я просто знаю, – сказала я. – Как тебя зовут?
– Рома, – сказал он, не убирая руки с пистолета.
– Рома, – повторила я. И тут вдруг мне стало совершенно очевидно, что он приехал в Москву этой зимой, ему то ли 23, то ли 24 года, он совершенно один, и у него проблемы с печенью. Я открыла рот и сказала ему об этом. Не потому, что попонтоваться хотелось – просто не сказать оказалось невозможно.
Ужасно смешно, но разошлись мы полюбовно. Он уходил, пятясь – как будто этот крепкий мальчик с пистолетом почему-то боялся меня больше, чем я его.
– Разойдёмся по-хорошему? – уточнил он перед тем, как свалить. – Никаких претензий?
Претензии?
Это слово что-то зацепило во мне.
Как будто ножиком ковырнули гнилой яблочный бочок. Я узнала, что он умрёт, как только на опавшие листья ляжет снег.
– Никаких, – согласилась я.
В самом деле, какие могут быть у меня претензии к человеку, который уже закончился, просто не знает об этом.
