Спектакль-дефиле, где на подиуме в лосинах и на ботфортах встречаются Пьер Безухов, Мэрилин Монро, Андрей Балконский, Уолт Дисней, Наполеон, группа "One Direction", Наташа Ростова, обычный солдат, Александр I, дуб, Дональд Трамп и Ангела Меркель.
Выходя из Центра им. Вс. Мейерхольда, еле собрался с мыслями.
Как только фестиваль Territoriя анонсировал это название, я буквально сразу понял, что буду хватать туда билеты в момент открытия продаж сразу после Фабра. Даже раньше других, более ажиотажных спектаклей (Кирилла Серебренникова и легендарного выступления Кеерсмакер). Дело в том, что эта тенденция многих европейских стран – собираться маленькими труппами, находить свой индивидуальный язык, свои формы, создавать свой спектакль и гастролировать с ним по разным площадкам, не имея своей – меня крайне занимает. У нас, где зритель все еще ходит в театр как в здание, на все подряд, а не в театр как событие – до такой модели далековато, но я еще питаю надежду, что мы вдохновимся и освоимся.
И вот, захожу в фойе, где уже все четверо участвующих в спектакле на сцене артиста, в слегка эпатажном виде прогуливаются среди собирающихся зрителей. Они подходят к разным людям, уточняют знают ли те английский язык и в случае положительного ответа начинают общение. По факту же это общение – не что иное как кастинг, отбор на роль исполнителей спектакля.
Едва отзвенел третий звонок, как актеры поочередно начинают выводить на сцену отобранных зрителей и в манере, подражающей спортивным комментаторам, объявляют, что сегодня в салон пришел вот такой-то человек, его родители такие-то и занимаются тем-то, ему столько-то лет, он мечтает об этом-то и уже добился вот такого-то. Понятно, что зрители подобраны разных возрастов, судеб, национальностей и фактуры. После объявления зрители благополучно занимают свои места в зале, смешиваясь с остальными. Но последние трое объявленных приглашаются прямо за стол непосредственно на сцене, среди артистов. Им наливают шампанское, кому-то водки и сообщают, что теперь они (как и все в зале) – светские гости в салоне фрейлины Анны Павловны Шерер – первой героини, встречающей читателя на страницах «Войны и мира».
Посреди стола стоит видеокамера, транслирующая крупные планы актеров и сидящих с ними за одним столом зрителей на сцену. И пока зал восторженно хохочет от предложенного интерактива, восхищается и ежится от того, как простые зрители справляются с предложенными обстоятельствами, актеры начинают вести светскую беседу с приглашенными за стол: «А вы бывали прежде в салоне?», «А давайте еще выпьем?». По залу проходит своего рода официант, предлагая виноград и пирожные остальным.
Но вся эта атмосфера светского суаре, угощений и выпивки вдруг разрезается очередным вопросом зрительнице: «Скажите, а по-вашему мы сейчас живем в войне или мире?». От такого решительного поворота зал замолкает. Всем неважно, что ответит зрительница. Каждый приходит к своему ответу и испытывает неловкость за то, что сидит в театре и мило хихикает, когда вокруг происходят те события, которые происходят. Но актеры тут же снова возвращаются в тон милой юморной беседы, которая вновь прерывается внезапным «а вы могли бы убить?», «А ударить?», «Ударьте меня сейчас по лицу, пожалуйста!», «Серьезно, ударьте!».
И зрительница вынуждена бить.
Ощущения от происходящего начинают походить на контрастный душ. Вот актеры признались, что не все читали роман Толстого: кто-то слушал аудиокнигу, кто-то смотрел сериал и фильм Бондарчука, и все вокруг умиляются такой честности и искренности, поскольку на вопрос «А кто из зала читал «войну и мир»?» все, разумеется, решительно единогласно подняли руки. Даже те, кто не дочитали в школе, даже те, кто, если и дочитали, с тех пор его ни разу не открыли и не помнят даже таких простых вещей, как «Сколько детей было у Ростовых?», и «кто из главных героев не дожил до конца романа?». Все моменты комичного, умилительного всегда разбиваются о предельно простые вопросы из нашей реальности «Хорошо, вы считаете, что не могли бы убить человека, но почему?», «А как вы думаете, что значит быть англичанином?», «А что для вас значит быть русским?».
Мало того, что каждый зритель в зале мысленно переносит себя на место сидящих за столом и ищет свои ответы на эти вроде бы очень простые (и от этого такие сложные) вопросы, так и с залом проводится интерактив. Только мы подсчитали сколько людей читали роман, как уже каждый вытягивает вперед левую ладонь (как будто-то что-то просит или предлагает другому), а правую руку сначала загибает в форму пистолета, а потом пальцы, формирующие "дуло" этого «пистолета» кладет на запястье вытянутой левой руки. И зал начинает вслух считать пульс. Каждый зритель – свой. Наверное не стоит говорить о метафоричности наших «просьб и предложений» и нависшим над всем этим оружием. Но когда почти тысяча человек вокруг тебя начинает вслух озвучивать свой пульс, и ты должен хотя бы просто не сбиться со своего счета, не съехать в счет более громкого или убедительного соседа – невольно начинаешь задумываться о красоте этого способа демонстрации насколько при своей схожести, каждый из нас уникален и насколько эта уникальность уязвима.
А дальше, дискурс смещается на историчность. Снова вопрос зрителю, приглашенному за стол: «Как вы представляете себе историю? Как одну сплошную линию последовательных, сменяющих друг друга событий, да?», «То есть вы верите в прогресс?». И тут же появляется сам Лев Толстой, который танцует с историей, с ее линией, представленной в виде акробатической ленты из спортивной гимнастики. Начинаясь ровной, она вдруг закручивается в спирали, иногда путается и комкается, в то время как Толстой борется с ней, пытаясь выписать в пространстве красивую траекторию.
Снова сильная и яркая метафора!
Но события развиваются стремительно, и собравшимся уже объявляют, что в салон Анны Павловны начинают прибывать другие гости. Сначала приходят разные персонажи романа. Пьеров оказывается целых три: первый – очень похож внешне; второй – не похож, но выражает его внутреннее состояние; третий – совсем не похож, но демонстрирует каким Пьер хотел бы, чтобы его видели со стороны. И снова пришел час зрителей выбирать для себя «Кто больший Пьер из представленных?», попутно участвуя в подобии психологического эксперимента.
Следом же начинается своего рода «дефиле» показа мод, где появляются не только персонажи истории «Войны и мира», но и герои современной истории – Уолт Дисней, Мэрилин Монро, обычный солдат, дуб, Александр первый и Наполеон. Александр с Наполеоном предлагают пожать друг другу руки – сделать то, что не смогли сделать Меркель с Трампом. Наполеон учит Александра как стать брендом и добиться, чтобы в твою честь назвали пирожное. Вперемешку с ними на подиум выходят образы реальных родственников артистов, в очередной раз демонстрируя, что все мы – равнозначные части истории, и перед ее масштабом – все равнозначно незначительные.
Однако настоящим шоком этого безумного дефиле, где «лента» истории окончательно спуталась в клубок, становится появление Анны Политковской. В зале сначала отпавшие челюсти, полное оцепенение (можно ли языком такой эстетики говорить о таких вещах?), а потом нарастающий гвалт аплодисментов – благодарность иностранцам, что просто напомнили нам про то, про что забывать нельзя, но о чем мы (как и о Норд-осте, который тоже упоминается в спектакле; как и о Беслане, Курске и многом другом, о чем в спектакле не упоминается) непозволительно редко вспоминаем, и возможно это даже в чьих-то интересах, чтобы как можно реже это делали.
Как уже можно догадаться, метод этой предельной маленькой англо-немецкой труппы GOB SQUAD (что переводу поддается с трудом, но в одном из смыслов может означать что-то вроде «отряда балагуров») – говорить напрямую со зрителем, вовлекая его в диалог, используя всем знакомую массовую культуру, задаваясь вопросами справедливости современного состояния мира. Как отмечают сами актеры, их в труппе – всего 7 человек. В спектакле заняты только четверо. Это сделано специально, чтобы была возможнсоть постоянно меняться (каждый может играть любую роль). Им важно не показать свой результат снова и снова разным людям, а в первую очередь не утратить живости для себя. В каждом показе должна сохраняться новизна, каждый спектакль должен открывать что-то новое не только зрителю, но и исполнителю. И это достигается индивидуальным для каждого показа выбором тех зрителей, которые станут со-исполнителями спектакля (нашему показу повезло особенно: в зале нашелся совершенно не говорящий по-русски, но женатый на русской девушке, настоящий француз!).
Помимо этого на каждом показе все, пришедшие в зал хором записывают на диктофон одно слово из "Войны и мира". На первом показе зрители записали последнее в романе слово. На вчерашнем тридцатом – тридцатое с конца. И вне зависимости от того, что шансы записать весь этот роман целиком мягко скажем совсем невелики, в конце спектакля эта запись разворачивается, и мы слышим все записанные к данному показу разными зрителями со всего мира слова последней строчки романа. Я приведу эту строчку полностью, чтобы вы без моих комментариев смогли оценить силу воздействия, значительность и метафоричность этого хода:
«В первом случае надо было отказаться от сознания несуществующей неподвижности в пространстве и признать неощущаемое нами движение; в настоящем случае — точно так же необходимо отказаться от несуществующей свободы и признать неощущаемую нами зависимость.»
Сразу после спектакля, я общался с одним знакомым европейцем, который сказал мне: «Это так здорово, что они помогают нам ощутить историю». На что импульсивный и впечатленный я ему выпалил: «Не говори! Да еще и у нас! В России, где мы этот роман поставили на полочку и молимся ему, ни разу не открыв! Умудриться показать нам такой свежий взгляд именно на нашу русскую историю!». И тут же был пристыжен потрясающей реакцией, о которой, я убежден, вы должны знать, даже если при этом я буду выглядеть круглым идиотом. Он мне сказал дословно следующее:
«А у вас что, какая-то своя история?»
И вот сам факт того, что спектакль позволяет к этому выводу придти, делает его совершенно бесподобным. Потому что мы привыкли, что «Толстой – наш», что мы, из-под палки читая по диагонали в школе его роман и строча (а чаще списывая) утомительные, бессмысленные, многостраничные сочинения, отчего-то вдруг решили, что понимаем его лучше остального мира. А ведь величие «Войны и мира» именно в том, что Толстой вышел за пределы локального. Обратился к общемировым и общечеловеческим проблемам: миру, войне и миру во время войны, обнажив тонкую, просвечивающуюся (а иногда и вообще отсутствующую) грань между этими понятиями. И именно об этом нам наконец помогает всерьез задуматься казалось бы такой поверхностный, игривый и дурашливый спектакль.
А нужно ли что-то еще?
Я разумеется после терпеливо выслушал многое про то, что актерам не удалось «освоить» роман, что тема не раскрыта, но ребята, камон! Есть кто-то, кто убежден, что по «Войне и миру» можно поставить спектакль, снять фильм, написать оперу, где многостраничный и многосмысловой роман полностью «освоить»? Серьезно? Дайте примеры, а?
Я же вижу в этих бессмысленных рассуждениях все тот же снобизм, который с ужасом обнаружил и в себе вчера – «наша» культура, «наша» история, «наше» все, «наше» величие, «наше» наше. Как мы этим вирусом заражаемся, сами того не замечая? И чего мы тогда удивляемся, когда наши люди пытаются эту «нашесть» еще сильнее обособить и принести нам столь желанное «наше телевидение», сделать свою версию «нашего» интернета и продолжать рассуждать о «нашем особом пути», пока весь развитый мир будет изучать космос и индивидуальные особенности человеческой психики?
Я тут пожалуй впервые столь подробно пересказываю спектакль, поскольку переживаю, что его пропустило слишком много людей. Что даже многим из тех, кто был, он оказался тяжел к просмотру, поскольку несмотря на вроде как хороший синхронный перевод, любая задержка перевода усложняла восприятие столь живого формата. А дать субтитры к спектаклю, где такую роль играет импровизация – просто невозможно.
И я очень боялся, что вот эти борцы за «нашесть» Толстого и монополию на понимание его талантов, разнесут полные снобизма вести об этом спектакле быстрее меня.
Но теперь я спокоен.
Поскольку один золотой человек нашел полное видео этого спектакля с показа в Великобритании и выложил его в интернет. Там много чего должно поменяться, актеры немного адаптируют реалии в зависимости от бэкграунда страны, в которую приезжают, но общий замысел, его реализацию и силу творческого манифеста, уверен, можно оценить (хотя сам еще не пробовал).
Если будет интересно, мигните, поделюсь ссылкой. :)
И все же,
скажите, мы сейчас живем в войне или в мире?
___________
Источник материала: https://www.facebook.com/inner.emigrant/posts/350244908757752
Самые свежие обзоры и обсуждения всегда первыми в Facebook: https://www.facebook.com/inner.emigrant
Telegram-канал: https://t.me/inner_emigrant
