Эпохи, в которые начинали свою творческую деятельность Хорхе Луис Борхес и Джулиан Барнс, разделяет несколько десятилетий.За это время в духовном измерении западной культуры произошли значительные события. Например, модернистские искания в литературе первой половины XX века, ставшие одновременно фоном и предметом анализа активно разрабатывавшейся в это же время философии структурализма, оказали значительное влияние на формирование постструктурализма. Он, в свою очередь, послужил философской основой постмодернизма. Этот комплекс идей повлиял едва ли не на все сферы духовной жизни Запада, знаменуя собою процесс завершения классической эпохи – эпохи Модерна.
Завершение культурной эпохи – это всегда разложение старых форм. Глубинным процессом постмодерна было разложение метафизики. Рушились символические центры – смысл, истина, красота и другие. Особое внимание уделялось всему окраинному и маргинальному: свобода мыслилась достижимой только вдали от угнетающих «центров». Вместо диктата одного единственного смысла, одной единственной истины, на первый план вышла свобода интерпретаций. От единства смысла пришли к множественности смысла, а затем и к множественности без смысла. Реальность в целом и все её области стали «текстами», произведениями, которые больше своего автора и не могут быть сведены к его замыслу. И авторы отказались от претензий на владение единственно возможным смыслом произведения, отдав читателю право бесконтрольно творить смыслы.
Одним из выразителей этих мотивов и идей ещё до их законченной формулировки философами стал Борхес. Уже у этого великого аргентинца присутствует «текстуализация» реальности: в первых же словах знаменитой «Вавилонской библиотеки» говорится: «Вселенная – некоторые называют её библиотекой – состоит из огромного, возможно, бесконечного числа шестигранных галерей…». Реальность во всём многообразии её проявлений – это бесконечный текст, отображённый в бесконечном же количестве книг, размещённых в огромной библиотеке-лабиринте. Реальность – это книга, у которой нет единственного автора, и любой читатель вправе читать и интерпретировать её по своему усмотрению. Фактически, мы всегда имеем дело лишь с интерпретацией реальности, и в постмодернистской культуре ни одна из них не имеет права претендовать на большую истинность, чем другие.
Положение читателя-интерпретатора в «мире без истины» оказывается сродни положению человека в лабиринте. Или, пользуясь другой метафорой Борхеса, в «саду расходящихся тропок». В одноимённом произведении писателя сад оказывается одновременно лабиринтом и романом, который пишет один из героев, Цюй Пэн. Роман, в котором действует огромное количество героев, оказывается бессмыслицей, т.е. тем, что в пределе предполагает бесконечное количество интерпретаций, но ни одна из них не является самоочевидной.
Такой предстаёт реальность в творчестве Х. Л. Борхеса. Естественно, речь идёт не только о природной реальности, но и о социальной. А социальная реальность, если рассматривать её во временном измерении, называется историей. Исходя из этого, история и как объективный процесс, и как отражение этого процесса в человеческом знании приобретает все те же особенности, что и реальность-текст в целом: разворачиваясь в гиперпространстве «Вавилонской библиотеки», она становится поливариативной, содержит в себе все возможные сюжеты, превращается в поле битвы интерпретаций и не претендует на истинность какой-либо одной из них. По сути, история из науки превращается в бессвязный набор «историй», рассказов-вымыслов, составляющих бесконечную «историю-как-книгу».
Персонаж «Сада расходящихся тропок» рассуждает: «Я спрашивал себя, как может книга быть бесконечной. В голову не приходило ничего, кроме циклического, идущего по кругу тома, тома, в котором последняя страница повторяет первую, что и позволяет ему продолжаться сколько угодно… Ещё мне представилось произведение в духе платоновских «идей» – его замысел передавался бы по наследству, переходя из поколения в поколение, так что каждый новый наследник добавлял бы к нему свою положенную главу или со смиренной заботливостью правил страницу, написанную предшественником» . Таким образом, Борхес сформулировалнекоторые из моделей истории, возможных в рамках постмодернистской системы мира, и обе они характеризуются тем, что история в них предстаёт принципиально открытой творчеству читателей-интерпретаторов.
Историк в своей исследовательской деятельности неизбежно опирается на некие свидетельства (сочинения других историков, воспоминания, документы, остатки материальной цивилизации и прочее), а они, в свою очередь, также могут быть представлены в качестве текстов. И снова историк предстаёт читателем-интерпретатором, т.е. соучастником процесса порождения и смыслопорождения текста. В силу этого история как текст и одновременно как содержимое совокупности текстов способна приобретать самые неожиданные содержания и смыслы. Однако, по Борхесу, все процедуры оперирования текстами (переводы, адаптации, трактовки) не столько приводят к разрыву между эпохами и культурами, сколько обеспечивают их преемственность. Перекладывая «исторический текст» иной эпохи на свой лад, мы заставляем её говорить на нашем языке, нести в себе важные и понятные нам смыслы, и тем самым обретаем способность «понимать» эпоху и видеть в ней что-то общее с современностью. Так сглаживается естественный разрыв между отдельными «главами» книги-истории, и по лабиринту, или «саду расходящихся тропок», становится возможным хотя бы как-то передвигаться.
Вопрос постижения истории ставился и английским писателем Джулианом Барнсом. По его мнению, задача историка не в собирании фактов, а в установлении связей между ними. Только так можно установить подлинное, «человеческое» значение и измерение вещей, заодно устранив неизбежные пробелы в фактах. Таким образом, историческое познание по Барнсу так же превращается в интерпретацию с целью создания некоего логически связного и имеющего смысл для нас целого. По мнению писателя, игра воображения позволяет умерить растерянность от невозможности восстановить фактическую сторону дела в её полноте. Поэтому история – это не то, что произошло на самом деле, а то, что нам рассказали историки. Конечной истины, в полном соответствии с принципами постмодернизма, не существует.
История в представлении Барнса является столь же нелинейным процессом, как и у Борхеса. Она фрагментирована, и только сопряжение фрагментов способно создать некую очень условную «цельность». Этот теоретический принцип нашёл воплощение в романе Дж. Барнса «История мира в 10 ½ главах». Он состоит из отдельных новелл, каждая из которых иллюстрирует одну из граней цельного повествования. Инструментами создания «целого» выступают образы, фразы и прочие структурообразующие элементы, общие для каждого рассказа. Целое образуется из отдельного, как порядок рождается из хаоса, ведь лишённая единственности смысла история принципиально хаотична. И это целое ни в коем случае не претендует на истинность: Барнс изначально ставит целью всего лишь создать собственную версию истории, так же, как и любой историк создаёт свою «версию».
История у Барнса становится романом во всех смыслах этого понятия. Причём романом, лишённым одного-единственного повествователя. Многоголосие – вот принципиальная черта постмодернистской культуры, реабилитирующей любой голос, даже если он звучит с «окраины».
Таким образом, у писателей постмодернистов, к которым в некоторых своих ипостасях относятся Хорхе Луис Борхес и Джулиан Барнс, история предстаёт своего рода хаосом голосов, произносящих свою версию и не претендующих на то, что их версия чем-то лучше, чем другая. Голоса постепенно превращаются в отзвуки, в эхо, наполняющие бесконечный шумный лабиринт, в котором человек в поисках выхода обречён вслушиваться в далёкие незнакомые голоса и вчитываться в смутные неразличимые надписи на стенах. Но понятной и однозначной схемы выхода он так и не находит.