Моя вина

Отец бил меня, но ещё сильнее он бил мою маму. Однажды я оставил кассету в видеомагнитофоне и пошёл гулять на улицу. Когда вернулся, родители сидели на диване в гостиной, говорили о чём-то и смеялись, как влюблённые подростки. Но стоило мне заглянуть к ним, отец помрачнел, и я тут же вспомнил про видик. Раньше папа обходился замечаниями, затем перешёл на ругань («Не оставляй эти чёртовы штуки внутри, техника от этого портится!») и вот теперь в моей комнате в центре ковра аккуратной горкой были сложены куски чёрного пластика и обрывки магнитной ленты. Вдобавок, пока я нёс этот мусор на кухню, меня нагнал подзатыльник. Такой сильный, что пришлось пролететь по коридору и удариться лицом о дверную ручку. С нижней губы побежала кровь, и к тому же упал я на осколки видеокассеты. Отец с видом каменного истукана посмотрел на свою ладонь, перевёл взгляд на меня и сказал: «Ты это заслужил». Мать прибежала и подняла ор. Пререкалась с отцом минут десять, пока не получила пощёчину. Она осела на пол и, держась обеими руками за голову, причитала: «Как ты можешь? Как ты можешь? Сволочь… сволочь…». Много таких случаев происходило до и после, но этот я вспоминаю чаще всех. Мне было двенадцать. Спустя два года родители разошлись.

Сейчас мне тридцать лет, и я бью свою жену и дочь. Точнее, бил. С прошлого года они живут отдельно. Впрочем, супруга как-то сказала, что по-прежнему любит меня и готова дать шанс. Ещё один, очередной. Я вспомнил, как она выглядела с синяком под глазом, и дал обещание подумать.

А пару месяцев назад меня назвали героем. Я вытащил мальчишку и его маму из горящего дома. Они звали на помощь и увидели меня. Будь я уверен, что они не запомнят моё лицо, если выживут, не стал бы рисковать. Скорее всего, наверное… Однако журналистам я этого не сказал. От разговора на камеру тоже отказался, потому что интервью увидела бы красивая женщина, которая на протяжении последних десяти лет не реже одного раза в полгода получала от меня оплеухи, и девочка, славный ангел со следом пряжки от ремня на бедре. На следующий день я встретился с женой и попросил прощения. В сотый, пожалуй, раз за то, как с ней поступал, и наконец – что вместе мы быть не можем. Во всяком случае, пока.

– Что с тобой происходит? – спросила она.

На первом же приёме психотерапевт заявила, что со мной происходит последствие детской травмы. Напротив её кабинета принимал врач-мужчина, но он сказал то же самое. Оба они удивлялись, что после развода родителей я остался с отцом. Но, эй, с тех пор он на меня ни разу руки даже не поднял. В пятнадцать лет я как-то загулял с одноклассниками допоздна и припёрся домой пьяный, провонявший водкой. Отец уложил меня спать, а на утро поил огуречным рассолом.

– Больше никогда, никогда так не поступай, – попросил он. – Я всю ночь глаз не сомкнул, уже думал тебя по городу искать. Пожалуйста, прошу тебя, никогда так не делай. Если загулял, просто позвони, мол, всё нормально, просто задерживаюсь. И я не буду беспокоиться. Ну и ещё. Не налегай на алкоголь, это может плохо кончиться.

В последующем я следовал отцовскому совету – только одному, и, увы, не про спиртное – но он всё равно не ложился спать до моего возвращения. А в первое похмельное утро я вспоминал проклятую видеокассету и его в коридоре, его лицо, выражение, с каким он смотрел на ударившую меня руку. То был взгляд человека, собравшегося на героическую войну со злом и увидевшего монстра в отражении зеркала. Жить с тем, кого презираешь, больно, но и им самим оказаться страшно. В первом случае хотя бы можно уйти. А во втором? Что делают во втором? Вот мой отец всё-таки вернул себе облик если не героя, то просто мужчины только после ухода женщины. Она тоже давал ему шансы, много шансов.

Пусть сейчас разбитая губа, шишки, синяки и ссадины кажутся пустяками, именно они привели к тому, что уже который вечер я провожу один в пустой квартире: гоню мысли о пойле, утираю слёзы каждые десять секунд и представляю объятия тех, кого люблю и кто любит меня. Но так даже лучше. Я это заслужил.