На обед Егоровна приготовила яичницу. В жидком недожаренном белке болтались крошки скорлупы и сигаретный пепел. Сын тысячу раз просил не курить в доме.
– И чего тебе в столовой не естся? – проворчала Егоровна. Это была крупная, необъятная в талии женщина, с двойным подбородком под мясистым лицом и путаными прядями грязных пепельных волос на голове. На ткани её оранжево-красно-синего платья в полоску, служившего почти два десятка лет и домашним халатом, и одеждой для прогулок (весьма редких), рассыпались пятна масла и соусов. Их было столь много, и въелись они так глубоко, что на первый взгляд казались элементом узора. В подоле едва заметно зияли неровные дырочки, прожжённые десятком спьяну уроненных сигарет.
– Там дорого, – ответил Игорь.
– Дооорого, – передразнила Егоровна. – Зарабатывать надо больше.
– Я стараюсь.
– Плохо стараешься.
Она уселась за стол напротив сына. Тому пришлось заняться едой.
– Хотел бы заработать, не на заводе вашем недоразвалившемся батрачил бы.
– А кетчуп есть?
– Кончился.
Спустя две минуты она взяла с холодильника коричневую пачку «Альянса», вытянула оттуда сигарету с золотой каймой и чиркнула пятирублёвой зажигалкой из тонкого жёлтого пластика. На кухне как будто урну с мусором подожгли.
– Ну чё раскашлялся? – Егоровна передвинулась с табуреткой ближе к окну. Пусть курить не перестала, такой жест с её стороны можно было счесть признаком хорошего настроения. – И чего ты такой хилый? Видел бы тебя папка, да помер, слава Богу.
После этих слов она обернулась к иконе Святого Георгия, приклеенной к шкафчику над раковиной, и перекрестилась.
– Сегодня опять допоздна? – спросила без паузы.
– Угу.
– Ты давай поосторожнее.
Игорь поперхнулся. До этого Егоровна проявила подобное беспокойство двадцать три года назад, когда отправила сына за водкой. Ему тогда было пятнадцать лет, и с покупкой алкоголя могли возникнуть проблемы.
– Вон чё по телевизору рассказывают, - кивнула Егоровна на стену, за которой располагалась её спальня. – Опять урод какой-то завёлся. Как в прошлом году. Не нашли же его – небось, тот же самый. Обострение у него, что ли, осеннее? Он хоть только баб гробит, но и ты смотри в оба. Береги очко!
Она зычно хохотнула. Игорь дожёвывал остатки яичницы. Настенные часы показывали без пятнадцати два. Чтобы успеть до работы, времени было достаточно, но Игорь всё равно заторопился. На вторую смену начальство запланировало объявить имя нового мастера цеха. Зарплаты с прибавкой хватило бы на аренду квартиру, но Игорь обещал купить матери холодильник, а в следующем месяце – телевизор, потом ещё что-то…
– Почему «он»? Может, это женщина? – всё-таки спросил Игорь.
– Да ну уж нате-здрасти! Правильно, тебя, барана, в полицию не взяли: вообще, не соображаешь, – Егоровна затушила окурок, но сразу взяла новую сигарету. – Женщина, скажешь тоже! На такое только мужики способны. Это вы причиндалы свои угомонить не можете. Как ты тогда лохудру эту притащил! Как её зовут-то, забыла…
– Ну, мама…
– Что «мама»?! Ишь выдумал, шалав к матери в дом водить!
– Да не шалава она…
– Дак как же иначе?! Сколько после тебя времени прошло, как она замуж выскочила?! Ну, сколько?!
Игорь не ответил. Он встречался с Ленкой, когда им было по восемнадцать лет. Они, наверное, поженились бы, не попадись Егоровне на глаза милующимися возле дома. Какой она тогда вой подняла! Ленка-то себя в обиду не дала. Она под стать Егоровне - тоже боевая и сильная - готова была постоять за них обоих. Но не срослось у Игоря с ней всё же. Через месяц Ленка с другим любовь начала, а скоро и замуж вышла. Игоря грела мысль, что он у Лены был первый. С другой стороны, она для него по-прежнему оставалась единственной.
Во дворе сипло пролаял Мак – старая дворняга, которую Игорь подобрал ещё щенком возле проходной завода. До этого был другой пёс – тоже Мак. Тот умер от какого-то собачьего рака (или чего-то в этом роде). Егоровна запретила тратиться на ветеринара.
Когда Мак затих, Игорь прислушался. Мимо дома проехал велосипед со звонком. В материной спальни шумел телевизор. Показывали какой-то фильм. Игорь вспомнил сюжет прошлых вечерних новостей.
– Его же Душитель кличут, а не Насильник, – вслух задумался он.
– Не голова у тебя всё-таки – а жопа, – в очередной раз сказала сыну Егоровна. Эту фразу она произносила на три манера: чаще всего раздражительно, изредка злобно, ещё реже спокойным тоном. Сегодня у неё действительно было хорошее настроение. – Кто ж такие вещи по телевизору говорить будет?
– Так с чего ты взяла, что тех женщин насиловали?
– Оно и ежу понятно, дурья твоя башка! Зачем же ещё баб убивать?
– Может, он грабит их?
– Тогда бы он дамочек побогаче выбирал, а то бомжихи какие-то…
– Ну не скажи, – покраснел Игорь. Он вспомнил нескольких погибших. Красивые были женщины, чем-то напоминали Ленку.
– Да всё одно! Копейки, мож, какие были, дак разве они нужны кому! А если не за деньги, то зачем ещё убивать? – повторила Егоровна.
– Не знаю.
Игорь, правда, не знал. В тот день он ушёл на завод, а вернулся под утро, взял в прихожей бечёвку и прошёл в спальню матери. Почти час Игорь рассматривал в темноте грузную, храпящую под толстым широким одеялом женщину, а потом взял на кухне нож, закрылся в ванной и, глядя в зеркало, перерезал себе горло. Через час Егоровну разбудили полицейские.
«Гореловский душитель», на самом деле, никого из своих жертв не насиловал. Сексуальное удовлетворение он получал, но иным образом, поэтому следов не оставлял. Это затрудняло поиск убийцы. Трупы женщин находили в разных районах города. Душили их руками, без помощи верёвки. У некоторых были переломаны шейные позвонки. Руки Игорь имел большие, окрепшие на работе за станком. На работе его сдержанно хвалили: признавали, что человек старательный, видно было, что в начальники хотел выбиться, но не доставало ему общительности. Иными словами, недолюбливали Игоря коллеги и руководители.
В ночь перед его самоубийством в отделение полиции прибежала женщина, которая рассказала, что её пытался убить тот самый Душитель, и дала его описание. В отчёте следователь предположил, что Игорь Малякин после неудачного покушения понял, что вскоре его личность будет раскрыта, испугался наказания, запаниковал и прикончил себя. Жители Горелово решили, что Игорь легко отделался. Если чуть точнее, они говорили: «Эта мразь легко отделалась».
На похороны к дому Малякиных собрался весь город. Нет, не для того, чтобы проститься. Мужики заслонили калитку, а бабы осыпали Егоровну проклятиями. Кто-то запустил пару камней в окна. Водителю «Газели», которую тот иногда пользовал вместо катафалка, чуть морду не разбили. Работа-работой, но, обслуживая кого попало, и «шкурой» прослыть недолго, а с такими в Горелово разговор короткий. Жители воспротивились, чтобы Душителя хоронили на общем кладбище. Пришлось закапывать Игоря на участке родного дома. Вопреки всем канонам, местный священник провёл обряд отпевания. Ему это ещё долго припоминали.
«Оно и лучше, – успокоила себе Егоровна. – За забором никто могилу не осквернит».
Однако на протяжении следующих четырёх месяцев гореловские мальчишки развлекались тем, что забрасывали дом Егоровны яйцами и пивными бутылками. Особо шибкие остроумцы кидали туда пакеты с собачьим дерьмом. По иным поводам люди сюда не ходили, разве что пару раз - журналисты из центра и батюшка, да только Егоровна дальше порога их не пускала. Что о сыне, что о Боге она говорить отказывалась.
Каждое утро для неё теперь начиналось с уборки придомовой территории. Старуха складывала «подарки Горю-Душителю» в чёрный мусорный пакет и выставляла за калиткой. Потом Егоровна шла в магазин. Её туда первое время не пускали, матом за порог гнали, но позже продавщицы сжалились: «Не мать же над бедными женщинами извращалась». Только приходить надо было, когда других посетителей нет. Так часто бывало: подойдёт Егоровна к магазину, заглянет в окошко, если есть там покупатели, подождёт снаружи, пока они не выйдут, и только потом сама заходит. Закупалась она скромно. Брала сигарет, полбуханки хлеба нарезного, яиц десяток, сырка плавленого штучку, упаковку «Беседы» в пакетиках по двадцать пять штук и корм для Мака. В последнем отпала необходимость, когда кто-то пробрался на участок Егоровны и насыпал иголок в собачью миску. Старуха не поскупилась на ветеринара, но к его приезду было уже поздно.
«Оно и лучше, - подумала Егоровна. - На укол тратиться не надо».
Тут же она расплакалась и несколько раз ударила себя по лицу. А когда успокоилась, решила, что Игорю с собачкой-то повеселее будет, и закопала Мака рядом с сыном. Малякинский дом в Горелово прозвали Сучьим кладбищем.
Целыми днями Егоровна пила чай, кружку за кружкой, и курила во дворе. Однажды купила чекушку водки, но по приходу домой со всей силы швырнула её в стену. Рыдая над осколками, она взяла тот, что покрупнее, и поднесла к горлу… В последний момент отбросила от себя и расплакалась ещё сильнее. В другой раз продавщица спросила, почему Егоровна совсем перестала алкоголь покупать – из вежливости, видать, забыла. Старуха по привычке огрызнулась, но тут же пустила слезу и извинилась.
Плакала Егоровна много. И когда отлёживалась в спальне при выключенном телевизоре, и когда закемаривала прямо за столом на кухне, уставившись в лик Святого Георгия. В такие минуты сны ей грезились наяву и слёзы приходили без боли. Так и померла Егоровна под иконой.
«Оно и лучше…» - подумала старуха в ночь, когда в дом, разбив окно, залетела зажжённая бутылка с бензином.
Дерево мгновенно поддалось пламени. Пожарные приехали, но хозяйку было уже не спасти – хорошо хоть закрыли огню путь до соседних зданий. Народ сюда как на ярмарку подтянулся. Люди шутили и глумились. Не все, конечно. Но те, кто могли осадить неуместное веселье, лишь молча глядели, как Сучье кладбище тонет в красно-жёлтых волнах.
Дорогу на настоящее кладбище теперь гореловские перекрывать не стали. Впрочем, это и не понадобилось: батюшка посоветовал Егоровну рядом с сыном похоронить. Без задней мысли, что тут закопана собака. Этот священник провёл отпевную по старухе так же, как до этого – по её сыну. Но за этот раз ему же никто не пенял.
А через полгода в Горелово снова начали находить задушенных женщин. Суеверные жители заговорили, что проклятие на их город легло – Горе-Душитель вернулся за мамку мстить. В полиции же осознавали, что с того света никто не возвращается. Маньяка всё-таки поймали, и тот сознался, что по осени на протяжении трёх лет приезжал в Горелово на охоту из соседнего региона. На то у него полоумного изверга свои причины имелись. Почти сорок душ он погубил. Но одна, кажется, была спасена. Как минимум, одна.
Гнев, обращённый против невиновных, рассеялся, когда был обнаружен истинный убийца. На то, что бы ненавидеть настоящего Душителя, у растерянных людей сил уже не хватало. В городе пошли разговоры, что если и было какое-то Гореловское проклятие, то местные заслужили его напоследок. Вслух этого, конечно, никто не признавал.
Сучье кладбище до сих пор хранит в себе три тела. Пригорок над Маком давно продавился, плитка Игоревской могилы скололась, а между ними лежит Егоровна. Раз в неделю кто-то приносит сюда цветы. То ли поминают, то ли ищут прощения.