" — Так что же, подарить женщине. Во имя, наказания за грех — перед ней?
— Новую, совсем другую память… И нуар!
"За чёрным кабинетным роялем сидел мужчина. Слегка, импозантно сед висками. Немного усталый и поверженный — заботами, навалившимися на ещё крепкие и, развёрнутые по-гусарски, плечи. Лицом моложав, но уголки рта, не вздёрнутые в вечной улыбке, выдавали грусть. Он тихо наигрывал что-то классическое. Шопен? Возможно. Печальный поляк, как раз, подходил сегодняшнему настроению.
Он ждал — придёт ли? Договорились и она обещала. Но — как знать? — ветрена и насмешлива. Впрочем, ей можно. Таких, как она, ждут годами. Нет, жизнями.
А, что если придёт? Чем поразить? А, удержать? А, их — подобных ей — можно как-то удержать?
За окнами гулял и тихо бесчинствовал московский дождь. Унылый, как и по всей необъятной, но дерзкий — в своём упорстве и завидной похвальбе. Будто и сам он — как орошаемые столичные улицы и площади — не такой. Как в иных местах. Пробой круче, статутом выше.
Он поднялся с вертлявого табурета, подошёл к окнам. Смотрел вниз, с больших этажей престижной высотки. Люди внизу мелькали разноцветьем зонтов, толпились мокрыми спинами. Автомобили брызгали веером свежей грязи — отмываясь от накопленного. Он смотрел в чужие жизни и думал: «И я, словно мокрый пёс. Хочу. Невыносимо хочу отряхнуть старое. Налипшее, прикипевшее… Так долго живу. Что, казалось, ничего другого и быть уже не может. А, вот и случилось!»
Мобильник вздрогнул и цыкнул коротким гудком, будто плюнул. Он открыл сообщение: «Извини. Не могу придти. В другой раз».
Досада выскочила на лицо. И тут же сменилась облегчением.
Он был рад. Отсрочке.
Он не знал, что делать. С тем, что приключилось в его — такой устоявшейся — жизни. Но, и сделать вид — что всё по-прежнему.
Уже. Не мог».