«Послушай. Она, вообще, не в адеквате. Ты куда смотрел? И чё она такая пьяная, ты из какой дыры её вытащил?» Седоватый мужчина — подтянутый, спортивного, даже скорее, секьюришного, вида — отчитывал помощника. С неприкрытым отвращением наблюдая за перемещениями стрёмной дамы. Полная, зримо обрюзгшая и помятая — будто, пользованая всей армией. Всю крайнюю военную кампанию. Она ходила, с хозяйским видом по территории, изредка присаживалась на плетёные кресла и кованные скамейки. Брала с накрытых столов закусь и наливала в, носимый с собой, фужер вино. Уже прилично. Неприлично пьяная, мадам, однако, дозу держала. Делала перерывы в «принятии на грудь», видимо, желала доплыть до обещанной coda.
Её приглашали совершенно отдельно от всех прочих гостей. Нашли, выследили, обработали. Изначально, казалось, придётся долго уговаривать. Строить «легенды», подкидывать заманихи. В «лайфстори» покоцаной особы — по её собственному мнению — всё уже состоялось и закончилось. Закончилось «не очень», «такое себе». Но, будучи от рождения с*кой пробы редкой, limited edition, надежд не теряла. Лохов вокруг — пруд пруди! И, не смотря на, сомнительное зазывание «куда-то там, на что-то там», пришла. Да, раньше заявленного, часа на два. И за это время успела и налиться, и перекусить, и осмотреться. Ей всё понравилось — жрачка, бухло, хоромы. Строгие мальчики, в тёмных костюмах, на входе и в ключевых местах. Бесшумная прислуга, вежливый — до абсурда — мажордом. Большой сад и парк, длинный гараж — пяток авто, не меньше. Светлого камня огромный дом, с флигелями, пристройками, террасами и балконами. Досидеть до финиша, она решила непременно.
К семи начал прибывать народ. Чинные и солидные господа, дорогие нарядные дамы. Выходили вальяжно из лимузинов. Шелестя подолами «в пол», подхватывая загородную экологичную пыль на безукоризненные лаковые и замшевые штиблеты, расходились по гектарам. И погружались в атмосферу гламурного суаре.
Август накрывал пригород мягкими сумерками, навеивал мысли тихие и благостные. Хозяин угодий смотрел из окна спальни, что на втором этаже, в левом крыле. И морщил углы губ, сводимые судорогой презрения. К себе. Именно, к себе.
Заявленная вечеринка заканчивала год его жизни. Год страшный, когда каждый из трёхсот шестидесяти пяти дней вскрывался новыми прозрениями — хотя, куда уж! И погружал на дно, глубже, глубже. И покрывал грязью всё, о чём думалось и что говорилось. Он жил и до этого, в жизни бывало разное. И полагал — «тёртый, выдержу!» Но, он и представить не мог — как люто окажется, на самом деле. Первые месяцы ещё храбрился, срывался в ор. Спорил сам с собой и убеждал — «не виноват… не так уж и виноват… делают и хуже…» Это не могло помочь. Это принуждало въедаться в прошлое ещё круче и придирчивее. А, в результате, давно забытое и прожитое мельком, в пол-глаза, на легке оборачивалось новыми порциями выплеснутого дерьма…
В парке послышались мелодичные звуки. Заказанные музыканты настроили инструменты и робко пробовали первые ноты. Мужчина задёрнул штору и пошёл вон из комнаты. Спустился по лестнице, кивнул в холле седоватому. И, сосредоточенный и сдержанный, двинулся к приглашённым.
Раут тёк прогнозируемо и привычно. Светские неспешные беседы, вскользь, чтобы обозначить. Мягкий, грассирующий на поворотах, флирт. Комплементы по поводу и без. Статные, значимыми наклонами голов, люди. Признающие лидерство своё и, рядом сидящего, в равной мере. Это были его новые знакомые, бизнес-партнёры, даже, в каком-то смысле, приятели. Неблизкие духом, с устоями и привычками, им пока не освоенными. Но, с чётким осознанием и выдерживанием личных границ. Privacy для них — видимо, таких же вымуштрованных жизнью — имело вполне определённый смысл.
Праздничные иллюминации изящно подсвечивали кроны и арки, атмосфера приглашала расслабиться и забыться. Гости, в меру ослабившие галстуки, смеялись, много танцевали, произносили тосты, нахваливали устроителей.
«А, ты, я вижу, попёр. Наверх», — раздалось рядом. И тучная фигура приземлилась на скамью. Он искоса глянул на соседку. Ожидая этого, он всё одно не справился с накатившим омерзением. Дура была совсем пьяная и природная наглость — раньше почитаемая им за раскованность и сексуальность — шла густой едкой волной.
Он достал сигареты, предложил «даме». Она довольная расплылась, потянула толстым неопрятным пальцем за фильтр. Воткнула меж алых аляповатых губ, наклонилась бюстом к нему ближе — «прикури, родной». Груди — вялые, в мелкой сетке морщинок и уродливых веснушках, слишком большие, чтобы быть привлекательными. Маячили у него «перед самым носом».
Внутри заныло, заболело: «Господииии… Как я мог не видеть. Не замечать такое убожество… Я, что, дебил? Дебил, дебил, дебил… И вскрытие это подтвердит».
Самка уже распрямилась и теперь, закинув ногу на ногу, играла ляжками. Покачивая, невольно задирая и без того неприлично короткую юбку, водила ладонью по телесам — приглашала.
В горле зажало комом, потом из самого низа — будто, от пят — покатила тошнота. Он вздрогнул, глубоко вздохнул, перебил спазм затяжкой.
«Ей нужны деньги. Твои. И она раздвигает ноги. Свои. Вот и вся любовь!» — когда-то уронила та, что знала. Про всё про это. И терпела. И молчала, и ждала. Когда он опамятуется.
Возле дома загалдели. «Пиротехники приехали. Слава Богу! Никогда не радовался так салюту. Даже, в детстве!» — мелькнуло в голове. Он встал и направился к гостям. Публика скучковалась ближе к строениям. А, на просторной лужайке спецы налаживали фейерверк. Через пяток минут чернильное небо начало рассыпаться мильоном разноцветных огней. Петарды громыхали на всю округу, даже соседи подтянулись. Финал праздника красиво и феерично закруглял несносный год. Тот самый, что она отвела ему — «на исправить и исправиться».
Возле ворот гуднул автомобиль. Он всполошился, виски свело страхом. «Простила?» Не дожидаясь конца представления пошёл, почти побежал встречать. И не смог. Ноги стали ватными, сердце ошалело колотилось, грозя разорвать грудину и выскочить. Охранник открыл ей дверцу, помог выйти. В желтоватом, неярком свете садовых фонарей, ему была плохо видна вся картинка. Он стоял слишком далеко. И в какой-то момент потерял её из вида. Огорчённый и испуганный, словно оставленный ребёнок, он крутил головой и высматривал, высматривал. Год прошёл. Он больше не может без неё. Она его обязательно простит. Обязательно. Иначе, зачем всё это…
Возле столов раздался женский смех, стон. Ругань, быстро перешедшая в визг. Сквозь слёзы и матершину кричали: «Думаешь, ты победила?! Думаешь, получила его?! Да, он был мой. Я его выкинула! После использования! Как бумажку, в нужнике. Но, перед этим, я его всего. Съела, выпила, выпотрошила. Я его знаю, лучше, чем ты. Все родинки и, пятнышки. Всё знаю! Как ест, как дышит. Как любит, как целует, как трахает… Всё! Слышишь ты, всё!»
Когда он оказался на месте скандала, гости уже покинули капище. А, на ровно стриженой лужайке, среди не прибранных гильз, валялась совершенно пьяная и наглухо поверженная женщина. Похабно разбросав ноги, она подвывала, икала и размазывала бессильные слёзы. Пустая мёртвая ярость быстро иссякла. Как, впрочем, и всё в ней. И осталась драная, бэушная оболочка.
«Уберите эту падаль. С моего газона», — бросила охране хозяйка. И пошла в дом».