Разговор на повышенных тонах закончился как обычно. Мама расплакалась, Паша бросил трубку. "Мужской" поступок. Оттолкнулся ногой, чтобы раскачались качели. Злоба кипела в груди, виски пульсировали. Матерные слова вылетали одно за другим. Мама была права, а признать это было невозможно. Качели скрипели как-то ожесточенно, раздражали.
Почему-то вспомнился таджик, показавший средний палец в метро. Из другого вагона. Сначала посмотрел исподлобья, а потом спокойно так показал. А Паша отвернулся, как будто не заметил - испугался. Струсил. Струсил ответить как-либо. Жестом, взглядом, действием. Просто отвёл глаза. Но расправу мысленно учинил. Представил, как переходит в вагон на следующей станции, начинает его бить, унижать. Он же палец этот не из большой любви показал. Он себя сильным ощущает, знает, что безнаказанно почти всё проходит, мало кто ответит, точно не Паша. Так мерзко стало от собственной трусости и беспомощности, что напиться захотелось, но непременно с кем-то. Но это не так легко, как кажется. Друзей нет, хотя знакомых миллион. Но никому не объяснишь, почему так горько и липко на душе. А хочется, потому что гложет и болит.
Паша поёжился - похолодало к вечеру. Остановил качели, встал и пошёл в магазин. Купил бутылку водки, мармелад и сигареты. Никогда не курил, но подумалось, что было бы не плохо попробовать. Покурить пока страдает - ситуация располагала. Сигареты купил, а зажигалку нет. Пришлось огня просить, прикуривать, и при свидетеле затянуться. Закашлялся тут же, с непривычки. Мужик, который зажигалку дал, ухмыльнулся. "Крепкие какие" - соврал Паша.
Пачка сигарет улетела в мусорку, желание страдать с сигаретой в зубах пропало. Зато захотелось рот прополоскать - вкус у сигарет мерзкий.
Вернулся Паша на качели, открыл водку, глотнул. Дыхание перехватило, еле сдержав позыв блевануть, выплюнул всё на землю.
- Да что ты делать будешь, сука!
И без того плохое настроение испортилось окончательно. Глубоко внутри начала расти ненависть к себе и к жизни.
- Даже водки выпить не могу!
Матерясь и отплёвываясь Паша пошёл наугад. Телефон молчал - никому дела до Паши не было. Окнам домов, мимо которых Паша шёл, тоже до него дела не было. Да и Паше, если разобраться, было плевать.
Бывает же так. Настроение плохое, потому что вдруг осознаёшь - всё, что тебя радовало до этого - бред собачий. Твои достижения - случайность и везение. Знания - поверхностны, поступки - показушны, мысли - пустые, позиция в любом споре - ни туда, ни сюда. Ты вроде и человек не плохой, но если глубже капнуть, окажешься пустым дырявым ведром. Звука - много, пользы - нуль.
Это разом приходит в голову, вдруг. Это прилетает сотней маленьких фрагментов паззла, на упаковке которого написан рекомендованный возраст - 16-18. Но ты откладываешь всё это в сторону, меняешь её на игрушки по-интереснее. А когда они ломаются, или становятся не нужными, вдруг вспоминаешь, что осталось что-то ещё. Находишь, копаясь в старых вещах давно забытую мысль. Отряхиваешь пыль с коробки, что лежала под кроватью. Начинаешь собирать. Углы, потом края. Обозначаешь размеры паззла, потом его наполняешь. И в итоге, когда осталось вставить несколько деталек, тебя осеняет. Это убожество, которое получается, - я. Мое будущее. Такое же как у миллионов. А на упаковке, которая иллюстрирует, что же должно быть в конце - шедевр. Только вот ожидаемое с результатом никак не сходятся. И надо для исправления ситуации пахать, стараться, тужиться, ломать себя. Делать то, что ненавидишь, не любишь. Отказывать себе. Может хоть тогда картинка сложится.
Паша сдержал позыв закричать. Закричать от того, что всё не так, как он хочет. "Не по щучьему велению, не по моему хотению" - пронеслось в голове. Поправил челку, привычным движением откинул прядь волос со лба. Огляделся. Он стоял посреди знакомого двора. На столько знакомого, но забытого, что в ушах зачесалось.
Паша напряг память, улыбнулся. Школа.
Много лет назад он выпустился отсюда. Первое время заходил несколько раз в год, проведывал учителей, классную руководительницу. Потом перестал. Так далеко, на задворки памяти ушли школьные годы, что он и имён почти ничьих вспомнить не мог. Даже лица одноклассников замылились.
Паша подошёл к забору, прислонился к нему лицом, просунув подбородок между прутьями. Желтоватое пятиэтажное здание. Слепые тёмные окна, блеск ночных фонарей на сточных трубах. Холод метала. Здесь, где стоял Паша, когда-то была дыра в заборе, через неё срезали свой путь школьники. Сейчас её заделали, да и забор, вроде, поменяли. А вот Паша остался прежним. И в школе у него все знания были поверхностны, всё по вершкам. Уже тогда он больше говорил, чем делал, жужжал, егозил. Классная руководительница звала его "Трещотка".
- Тебе что здесь надо?, - Голос, хриплый, грубый и низкий заставил отпрянуть от решётки. - Слышь, иди отсюда!
Говорившего не было видно, но звук доносился откуда-то справа. Паша внимательно вгляделся.
- Да я так, посмотреть.
Из-за чахлого куста, справа, показался силуэт. Память освежилась волной воспоминаний, Паша улыбнулся и окликнул:
- Петрович! Ты что ли?
Петрович работал у них охранником. Грубый, матерящийся, краснолицый. Как его звали, Паша вспомнить не смог. Петрович и Петрович. Он выпускал старшеклассников покурить через заднюю дверь, разрешал заходить с опозданием, мог за пачку сигарет написать записку "от мамы". Человек он был не плохой, добрый. Но вот общая небрежность, дремучесть и "синяя педаль", как он сам называл любовь к бутылке, делали своё дело. От него всегда тяжело пахло табаком, немытым телом и ещё чем-то неприятным, что определить было невозможно. Паша общался с ним хорошо, когда учился. Один раз, правда, наябедничал на него за то, что тот не хотел выпускать курильщиков на большой перемене. Петрович тогда выполнял свои обязанности, но Паша напридумывал про него, что он кого-то ударил или толкнул. В общем повёл себя не красиво, у Петровича проблемы были, но тот забыл всё быстро, если и помнил что.
И вот сейчас Паша сидел с ним в комнатенке при входе в школу. рассматривал помехи на экране телевизора, пробегавшие серым зигзагом каждые несколько секунд, пил водку и слушал.
Петрович рассказал, кто когда приходил последний раз из пашиных одноклассников, причём помнил их имена гораздо лучше Паши. Рассказал об учителях, кто остался, кто ушёл на другое место работы. Кто вообще ушёл. С горечью налил поминальную за одного из таких. Паше показалось странным, что он помнил голос этого учителя, помнил уроки, помнил, как клевал носом на них, но что это были за уроки, и как выглядел учитель - нет.
На вопрос о своей жизни, Паша ответил коротко. Студент, доучивается. Работает иногда аниматором на каких-то праздниках, корпоративах. Ничего серьёзного. Не женился. Была какая-то, даже жили вместе. Потом разбежались. Паша с родителям до сих пор живет. Что в институте? Да ерунда какая-то. До третьего курса он не учился толком. КВН, вечеринки, концерты, всё это отнимало время. А после третьего курса въезжать в учебу стало трудно. Так и перебивался тройками. Сейчас диплом напишет, там что-нибудь придумает. Почему не заходил? Времени не было. То это, то сё. Дела всякие. Какие? Сам не знает.
За этими нехитрыми разговорами пролетело часа два и полторы бутылки, у Петровича припрятано было. Паша сходил за добавкой. Магазин, продававший алкоголь после одиннадцати подсказал Петрович. В магазине пришлось показать паспорт. Мол, закон нарушаем, но не весь. По дороге к школе Паша прошёл мимо дома своей одноклассницы, в которую был то-ли влюблён, то-ли просто она ему нравилась. Паша сел на скамейку возле подъезда, стал языком считать трещины на губах и ждать её. Одноклассницу, в смысле. Чтобы было не так скучно, открыл непочатую бутылку. Водку пил из горлышка, запивал прикупленным соком. Одноклассница не выходила, водка не допивалась, сок заканчивался, Петрович ждал где-то в школе. Опьянение пришло разом, мягким ударом в голову. Паша встал, громко крикнул однокласснице "Сука!", поплёлся в школу. Ноги не слушались, заплетались, тело болталось из стороны в сторону, мозг, укутавшись в мягкое и пушистое одеяло опьянения засыпал. В голове мелькали странные образы, в основном связанные со школьной порой. То учитель похвалит, то грамоту дадут. То кто-то за школу драться позовёт. Паша вспоминал как целовался с кем-то в подвале, в раздевалке спортивного зала. Вспоминал, как попробовал пиво, как на уроке химии обжег пищевод, глотнув спирта. В голову обильным потоком текли картинки из прошлого. Футбол в туфлях, которые они с мамой выбирали несколько часов, нагоняй от отца за то, что двойку получил. Вызов к директору за мат, увещевания родителей, что так больше не будет.
Вспомнил, как одноклассники дали ему выпить что-то в темной бутылке. Он, счастливый, что с ним чем-то поделились, сделал глоток, а оказалось, что там слюни, бумажки и какой-то мусор. Было обидно до слез, но Паша забыл и со всеми общался, как будто ничего и не произошло. Даже всех на день рождения позвал. Терпила. "Но это же ребята, они хорошие!" - успокаивал он себя.
Паша улыбался и брёл вперёд. Изредка приостанавливался, вынимал пробку из бутылки, припадал к ней, морщился, сплёвывал, закрывал бутылку и шёл дальше. Как он оказался у Петровича в каморке он не помнил, помнил только, что Петрович кричал:
- Ну и въе#@л бы ему! Что он, охренел? Прямо в метро показал? Вот так? Ни с того ни с сего? Сука!
Дальше Паша вспомнил, как блевал в женском туалете, на втором этаже школы, Петрович сначала стоял рядом, заплетающимся языком что-то говорил, потом исчез. Потом исчез звук, следом картинка. Да и весь Паша пропал. Провалился в темноту.
Утром проснулся от холода и головной боли. Холодно было, потому что он уснул на полу в туалете, а голова болела, потому что в каморке у Петровича лежало три или четыре пустых бутылки. Самого Петровича Паша не нашёл. Школьная дверь была открыта, на ступеньках лежал бейджик Петровича. Паша нагнулся, чтобы его поднять, прочитал имя. Тёзка.
Вернулся в школу, положил бейдж на стол охраны, вышел на улицу. Поплёлся к метро. Надо было ехать домой, забирать костюм пирата для вечернего мероприятия, где Паша должен работать. Да и у мамы прощения попросить надо, нахамил же.