Плачет девочка в автомате
Вся в соплях и в губной помаде
Совершенно не помню даже куплет из нее. Но помню, как Осин звучал отовсюду, включая утюги и электрические бритвы «Агидель». На дворе бушевал девяносто второй, За Гамсахурдиа гонялись какие-то другие суровые грузины, в Абхазии рубились между собой в сечку и по-буденновски, Приднестровье полыхало хуже Гражданской войны, а учителя в школах, повсеместно, объявляли Солженицына светочем и рупором свободы. У нас Солженицына таким не считал только Юрий Сергеевич, но Юрий Сергеевич много лет юзал историю и знал, о чем говорил. Его провести на мякине как-бы нужных слов не удавалось даже Нобелевскому лауреату.
Девочка в автомате плакала-плакала, смотрела на портрет работы Пабло Пикассо и плакала еще больше. Что неудивительно, Пабло обладал поистине гениальным даром писать крайне странные вещи и если портрет был написан на самом пике его изысканий, то слезы девочки были легко объяснимы.
Осин появился на эстраде яркой круговертью клешей и прически, выскочивших из юности и молодости наших родителей, и жаль, что тогда же точно не вышла первая «Американка», сумевшая бы даже тогда стать хитом на простой ностальгии людей, помнивших дворы, песни, район на район, танцы на площадке за забором и прочее.
Прочее было безмятежное и доброе, прочее пахло застоем, кубинским табаком, духами «Красная Москва», колбасой по три рубля пятьдесят копеек, болгарским вином «Гамза» и лаком «Прелесть» для женских челок. Осин, мягко улыбающийся, задорный и веселый, сотворил поистине чудо, сумев подвинуть даже набирающий скорость русский шансон, бессмысленный и беспощадный.
В девяносто втором цены прыгали вверх аки размер ноги у подростков, неуловимо и очень быстро. На рынках, из стихийных становящихся все более цивилизованными, турецкие товары еще не сменились китайскими, книги держали цену и не сдавались пиратским VHS кассетам с голосом Володарского и пока еще даже не думавших заиметь красивые упаковки. Мыслей про СССР в головах начинало зарождаться очень много и не только у пенсионеров. Хотя те потеряли больше, чем все остальные. Они потеряли собственную жизнь, потраченную на страну, умершую на их глазах и похоронившую под собой даже сберкнижки для внуков, куда деды и бабушки откладывали на будущее своим самым любимым людям.
Яркий и веселый Осин оказался кстати, настолько кстати, что даже отвлекал, пусть и на пять минут, от самих подобных мыслей. Наверное, за это его и полюбили в стране, полюбили сильно и широко, настолько по-русски, что сейчас такое представить почти невозможно. Пусть и ненадолго.
В девяностых все менялось очень быстро, сколько не таскай певцов на «Рождественские вечера» у Пугачевой или давно умершую Песню года бла-бла-бла. Девяностые выдавили, по капле, много человеческого из потомков строителей коммунизма и победителей Гитлера. Вместе с телеграммами о рождении троюродного племянника из жизни ушло приличие и какие-то рамки морали. Менты стали привычными доярками бабла за все про все, на замечание о слишком громком мате подросткам, в лучшем случае, можно было поймать «пошел ты на…», в худшем – ревнителя спокойствия ждали пинки от десятка молодых и наглых волков, бритых наголо.
Через два года после «Девушки в автомате», «Красная плесень» записала свою очередную типа пародию, полностью похоронив что-то доброе и светлое, ностальгически напеваемое Осиным. Сам Осин, после тех самых танцев с Ельциным, канул в небытие.
А вот сегодня его просто не стало. Чтобы земля ему была пухом, веселому человеку в клешах.
