Шел 1942 год. Я – восемнадцатилетний парень, кажется, еще вчера сидевший за светло-коричневой партой с нарисованными на ней синими человечками и танками, лежу в окопе на сырой, холодной земле. Сапоги, выданные мне перед боем, порвались, и я снял ботинки с убитого немца. Оказалось, что они на два размера меньше положенного, и теперь растертые в кровь мозоли болели, ходьба приносила невероятные муки. За гимнастерку засыпалась земля и неприятно щекотала. Кожу покрывали небольшие бугорки – кровопийцы-клещи. Первый их десяток был противен, и я пытался всеми возможными способами вытащить их, второй – раздражал, а на последующие уже просто не обращал внимания.
Над головой что-то затрещало. Мои мышцы, как по команде, напряглись.
Но это оказался всего лишь скворец. Скворец? Ах, да! Весна ведь пришла! Весна! А я и не заметил. Абрикосы, вероятно, зацвели…
Винтовка больно давила в бок, рука затекла и, казалось, не принадлежала мне. Тишина давила на уши. Скорей бы уже поступила команда: «В бой!». Лежать вот так и ждать было ужасно. Но еще ужасней было то, что теперь я не отворачивался при виде трупа. Уже не впервой хожу в обуви снятой с мертвеца, жаль, в этот раз не угадал с размером. И не плачу за погибшими друзьями. Слез просто не осталось, как, прочем, и друзей. Те, с которыми дружил дома, убиты. А новых я не завожу. Зачем? Чтобы потерять? Только с одним пареньком, который спас мне жизнь, я заговорил как обыкновенный парень, а не солдат. Но уже через четыре дня, после достаточно теплой болтовни, он погиб, подорвался на мине. Мне хотелось похоронить по-человечески этого веселого, наивного парня, мечтавшего стать героем. Он все время вспоминал маму, как она плакала, когда пришла повестка, как не хотела отпускать его, но он все равно ушел на фронт. Он просто не мог смотреть, как в дома его друзей приносили бумаги: «Погиб в боях за Родину» или «Пропал без вести». Он должен был защитить Родину. Он был обязан семье, друзьям. Обязан самому себе. Но похоронить его мне не удалось. Взрыв был слишком сильный. Парня разорвало, наверное, на тысячи кусочков.
Странно как легко я это вспоминаю. Ведь прошла только неделя. А тогда мои нервы сдали. За месяцы, проведенные на фронте, я впервые отдался в руки истерике. После этого случая я никого не впускал на свою территорию. Для меня все разделились на «белых» и «черных». Мы – «белые», они – «черные». Все. Если я подпущу кого-нибудь к себе, то не смогу воевать. Я перестану быть одиночкой, стану зависим от чего-либо. А война этого не любит.
Неожиданно где-то справа от меня раздалось долгожданное: «В бой!» И мы поднялись. Все грязные, уставшие, с почерневшими лицами, каждому было не больше двадцати, но выглядели мы гораздо старше: тела многих покрывали шрамы, волосы с проседью, мешки под глазами. Мы изменились не только внешне.
Загрохотали выстрелы. Откуда-то появился немецкий самолет и стал поливать из пулемёта. Стоял демонский шум, раздавались крики: «Ура!». Вокруг грязь, пустые гильзы и единственная мысль в голове: «За Родину!».
Я занял позицию. И, вдавив курок, не отпускал его, пока не закончились патроны. Словно заведенный, я перезаряжал винтовку и выпускал новую партию в «черных». Я их ненавидел всей своей сущностью и каждой клеточкой тела. Я убью их всех. Отомщу за друзей, за семью, за себя, за разрушенные жизни.
Мы продвигались вперед, наступали и теснили врага. Мы – еще совсем дети, но уже с пожизненной печатью в сердце: «Война!».
Фото: Nastroy.net