Я смотрела вдаль. Без какой бы то ни было причины или умысла. Мне просто хотелось выпить её глазами. Именно выпить, чтобы она находилась внутри меня, чтобы прикоснулась к моей коже и душе, что бы грела или охлаждала, что бы она была только моя. Чтобы хоть что-нибудь в этом мире было МОЁ ЛИЧНОЕ, никому неизведанное и непонятное. Как эта даль. Такая широкая, размашистая с невероятным количеством красок, которые нужно замечать, ловить, осязать, а потом прятать во внутрь и воровато оглядываться, и крепко держаться за живот, боясь их расплескать, и жмуриться от солнца, и раздражаться, что оно, своей желтизной, может разбавить и уничтожить божественные цвета внутри меня, и они уже не будут настолько прекрасны и индивидуальны. На них будет претендовать этот жалкий, горячий ублюдок. Этого нельзя допустить! Краски так бережно собраны из дали только мои!
Я сидела как мелкое насекомое, потревоженное ребенком, напуганная свернувшаяся калачиком, уткнувшись себе в живот и пытаясь сохранить самое дорогое- краски.
Настала ночь. Солнце убралось прочь, а месяц не надоедал разговорами. Я пошевелилась и подставила щеки легкой прохладе. Вокруг было тихо-тихо, лишь легкое бульканье красок в животе разбавляло затишье. Я все еще сжимала живот руками, боясь расплескать мои собственные богатства. Так просидела еще пару минут, а потом, отважившись, раскрыла руки и из живота полились краски дали. Они были дивной красоты: зеленные, красные, фиолетовые, голубые, розовые, синие. И их можно было потрогать, прикоснуться к ним! Все цвета были разные на ощупь. Красный был бархатен, зеленый был скользок, розовый - мягок, синий - тверд, голубой удивлял податливостью, а фиолетовый упорством. Они искрились, переливались, смешивались и блистали по отдельности. Я околдованной наивностью наблюдала за их игрой при бледном, едва уловимом свете месяца. Мой рот открыт от умиления, щека вздрагивает от чувства гордости (ведь это мои краски!), пальцы ловят цветные клубочки, голубят, перебирают их, вплетают в волосы, а губы зачаровано, с едва уловимым безумством шепчут: «Мои. Они мои, только мои».
Неожиданно шорох, сопение. Я молниеносно хватаю краски и запихиваю их обратно. Сжимаюсь в небольшой тусклый шар из которого возможно выделить только два больших глаза переполненных злостью, враждой, легким капризом и, конечно же, испугом. Холодным и терпким.
Шар начинает покачиваться. Тихо. Лишь шум булькающих красок в животе и бормотание: «Нет, нет, нет. Я не отдам, они мои. Мои».
