19 июля 1941

Утром наши части возобновили преследование врага. Однако, дойдя до деревни Харьковки, т.е., продвинувшись на 15 км, были остановлены крупными силами противника. Завязались упорные кровопролитные бои. Однако, кроме нашей 16-й т.д., на этом участке фронта других частей мы не видим. Наши фланги открыты.

В полуднях к нам во второй эшелон заскочил комиссар дивизии Руденко. Он отозвал меня в сторону и заговорил: "Завязались ожесточенные бои под Харьковкой. К противнику подошло большое подкрепление мото-мех частей. А его авиация не дает поднять головы. Ну, а ты как ходишь? Вот что: садись-ка в любую попутную машину и отправляйся в Умань. Там окажешь помощь начальнику госпиталя в расчистке "пробки". Погода жаркая, раненых там скопилось много, и еще прибывают непрерывным потоком. Мобилизуйте в городе из транспорта что можете. Действуйте решительно, как и нужно в военное время".

Часа через два я прибыл в Умань. Нашел комиссара госпиталя ст. политрука Михайлева. Знакомлюсь с положением. Передаю Михайлеву приказ Руденко, и обходим двор больницы. Я увидел страшную картину: весь огромный двор заполнен ранеными. Они вопят о помощи, просят воды, скрежещут зубами от боли... А с переднего края прибывают одна за другой грузовые машины, кузова которых наполнены ранеными. Хирурги со своими помощниками без разгибу сутками обрабатывали раненых и буквально валились с ног от усталости. Санитары то и дело в тазах и ведрах вносили ампутированные конечности оперируемых. Все медработники, как мясники, с ног до головы были в крови. А погода стояла жаркая, как и положено на Украине в конце июля.

Несколько машин с ранеными прямо тут же отослали дальше в тыл, не перегружая. Я, оставив Михайлева, поплелся в город к местным властям в поисках транспорта. С большим трудом выбил у местных властей четыре грузовых машины и несколько конных подвод.

В 17 часов я вернулся в госпиталь. "Пробка" наполовину разрядилась. Михайлов предложил мне освежиться под душем санпропускника. Я решил помыть голову и ноги. И вот, едва я снял с себя пыльное белье, как загудели моторы, тут же начали рваться во дворе авиабомбы, в санпропускнике вылетели окна, и я был осыпан мелким стеклом. Я стал еще грязнее. Натягиваю трусы, бегу. Со второго этажа мчусь через две-три ступени, в боку - боль. Во дворе творилось нечто невообразимое: многие раненые были добиты, другие - дополнительно ранены, засыпаны землей. В том месте земля шевелилась, и слышались глухие стоны. Фашисты сделали свое гнусное дело и после двух заходов удалились. Две довольно крупные бомбы упали на операционный корпус. Все врачи и сестры вместе с оперируемыми погибли. Стервятники проследили, куда наши машины свозили несчастных раненых и налетели на госпиталь совершенно преднамеренно.

Двор больницы превращен в кладбище. В воронках хороним погибших. Мы срочно эвакуируем оставшихся раненых, которые так и не получили медицинской помощи. Михайлев уехал с последними ранеными. Я ищу попутную машину, чтобы добраться на передовую. У изгороди жалобно рыдает молодая мать над погибшим от бомбы врага шестилетним мальчиком: "Родненький мий! Це що же вин гад робит! О, скилько вин хлопцев заховал туточки... Та где же ты бог наш?"

Уже было темно, когда я добрался до нашего штаба.

В штабе оказался комиссар Руденко. Я кратко доложил ему о трагедии в госпитале и, не сдержав себя, заплакал. Комиссар положил мне на плечо руку и сказал: "Ничего не поделаешь, дорогой, еще немало прольется нашей крови, но все равно мы победим. Иди пока отдохни. У меня сейчас будет срочное совещание". Как я потом узнал, комиссар в этот вечер проводил совещание с местными партизанами.

https://t.me/dnevnik_soldata