У него холёные подкачанные руки с ухоженными ногтями, и весь мальчик такой брутальный, как будто тут за это дают медальку и бесплатное пиво. Ему двадцать пять или двадцать шесть лет, он водит мотоцикл и работает в магазине у дяди.
Мне почти сорок, он говорит, что знает, как сделать меня очень счастливой. Так, как будто меня надо делать счастливой – так гранят алмаз, расписывают вазу, обрабатывают ногти и покрывают их лаком. Так, словно меня надо делать чем-то, чем я сейчас почему-то не являюсь. У меня вокруг – топлёное, как молоко, турецкое солнце, густой воздух, в котором замешаны ароматы цветов, моря и кюфте. Я слушаю мальчика; он говорит, как хорошо мы смотримся вместе и о том, что он умеет. Водить машину, зарабатывать деньги, быть отличным любовником, готовить. Ему так хочется продать мне свои прекрасные функции – так хвалят замечательный кухонный комбайн или ноутбук.
Но что, если всё это у меня есть?
Что, если так получилось, что я не нуждаюсь в вещах, даже таких, которые способны вырабатывать ресурс?
Мне почти сорок, я смотрю на мальчика – и не могу разглядеть человека. Функции – вижу, и качество сборки, и маркетинг, и цель этого маркетинга. Зачем мне знать, кем он работает, если он не любит свою работу? Зачем мне смотреть город, который он не любит и показывает, потому что это принято, на это цепляются туристы? Зачем мне человек, у которого нет человека внутри?
Я останавливаю его жестом, отодвигаю бокал.
- Покажи мне человека, Али. Что ты читаешь? Что ты смотришь? О чём мечтаешь, кроме того, чтобы получить себе женщину и уехать из этой страны?
У меня никакой турецкий, но, кажется, приличный английский. Проблема в том, что он не понял бы меня даже и на турецком.
Я расплачиваюсь и иду на море. Море не пытается продать себя, ему от меня ничего не нужно. Оно просто есть – солёное, глубокое и прозрачное, такое, что и на двадцати метрах видно дно, и рыб, и заросли кораллов.
